When the lights start flashing

1

В космосе всегда царит абсолютная тишина. Человеческая барабанная перепонка недостаточно чувствительна, чтобы правильно принять и обработать звуковую волну, реши та как-нибудь неожиданно объявиться в космическом пространстве при отсутствующей атмосфере. Эта самая волна, пожалуй, на самом деле глубоко оскорбилась бы, увидев, что странные людишки в блестящих скафандрах ее показательно игнорируют. До Кёнсу в данный момент чертовски хотел очутиться в тихом, мирном космосе. Ведь вокруг него всем заправлял неконтролируемый хаос. Студенческая столовая во время ланча превращалась в гудящий, жужжащий и утробно рокочущий улей и уж ей, несомненно, было бы под силу порвать в клочья даже умиротворенную беззвучность тысячелетней Вселенной. Головастые ребята из НАСА очень удивились бы, услышь они однажды среди шуршащих электронных помех и потрескивания сложной техники философские рассуждения о критериях рационального питания, бывших парнях, симпатичных преподавателях и зачетах, к которым отродясь никто добровольно не готовился. Мощный поток воздуха потревожил черные волосы До — это пронесшееся мимо изголодавшееся стадо первокурсников по-охотничьи умело окружило беззащитный автомат со сладкими булочками. И, судя по доносящимся оттуда звукам, несчастная жертва будет выпотрошена до основания. Кёнсу еще глубже зарылся носом в учебник, едва не возя им по страницам, пестреющим мелкими буквами, медленно продвигаясь в очереди и подталкивая перед собой красноватый поднос. Цвет подноса отлично сочетался с оттенком физиономии заслуженной работницы студенческой столовой, госпожи Квак, которая (как она любила во всеуслышание заявлять) истратила лучшие годы собственной молодости на обеспечение подающего надежды будущего страны необходимыми витаминами. Ее мелодичный, словно звук скребущего ногтя по стеклу, голосок разливался поучительной лекцией где-то впереди, втолковывая очередному непросвещенному студенту о важности питания и полезных свойствах ее Абсолютно Здорового и Гармоничного Обеда (сокращенно — АЗГО). До, увлекшись чтением, хватал тарелки не глядя, мысленно готовясь к рентгеновскому взору госпожи Квак и ее сочувствующему «и откуда вы, такие задохлики, беретесь-то?». Согласно авторитетному мнению ветерана образовательной сферы в области системы общепита, среднестатистический студент должен быть широкоплеч, румян, с крепкой ладонью и бодрой улыбкой. У Кёнсу из перечисленных выше критериев имелась одна улыбка, и та в связи с приближающейся научной конференцией исказилась до жутковатой гримасы. Из-за этого Ким Чондэ, в котором внезапно проснулся латентный христианин, настоятельно уговаривал лучшего друга сходить в ближайшую церковь. Для перестраховки. — Ты точно собрался все это съесть? До нахмурился, бросив недочитанное предложение на половине, повернул голову влево. И наткнулся взглядом на широкую улыбку точно по стандартам госпожи Квак. Невольно отметил ее ровность и слепящую белизну, контрастирующую со смуглой кожей. Затем оценивающе пробежался глазами по своему подносу — три тарелки кимчхи вместе с возвышающимся над ними стаканом воды. Интересный набор. — Сейчас простуда ходит. Кимчхи-профилактика, — нашелся Кёнсу, поспешив разбавить капустное трио порцией рассыпчатого риса. — Раз такое дело… — рука незнакомца слева решительно потянулась к витрине, отодвигая прозрачную заслонку. Соседний поднос стремительно загрузился четырьмя ёмкостями с национальным блюдом номер один повышенной остроты, ведь щедрость работников столовой Сеульского университета относительно приправ не знала границ. У неподготовленных, слабых желудком и силой воли студентов на глазах уже выступили бы слезы от зрелища подобного обеденного набора. Но До на пару с его доверчивым собеседником по левую сторону невозмутимо продвигались далее под аккомпанемент набравшей обороты просветительской лекции АЗГО. — Хорошо стоим. Ким Чонин, кстати, — представился обладатель слепящей улыбки, постукивая пальцем по ободку потертого пластикового подноса. — Музыкальный, первый курс. — До Кёнсу, естественные, второй. — Хён, значит. По интонации этого Ким Чонина не разобрать, сказано «хён» с насмешкой или с уважением. Да и физиономия у него непонятная — черты лица мягкие, правильные, но блуждающая на губах нагловатая ухмылочка ставила на нем неутешительный приговор — «сомнительный субъект». — Хён вроде, — ответил Кёнсу, возвращаясь к брошенному посередине книжному предложению. Если разговор с новоиспеченным знакомцем дошел до своего логического конца парой фраз, то в книге на пятьсот страниц, которую он отхватил в библиотеке для «легкого» чтения, нужно было перечитывать абзац заново. Ведь мысль частенько заканчивалась не тем, с чего так хорошо начиналась. Госпожа Квак наградила До тем самым взглядом, каким одаривают богато разодетые тетки мерзнущих на улице тощих котят, однако основная составляющая обеда в виде кимчхи смягчила ее сердце. Поэтому второкурсник по счастливой случайности избежал нравоучений, вместе с подносом бесшумно отступая к столику в глухом углу и ожидающему его Чондэ. — Увидимся, кимчхи-хён, — послышался низкий смешок над ухом. Ким заразительно улыбнулся, а Кёнсу отчего-то подумалось — примерно такая же улыбка была, наверное, у Нила Армстронга, в абсолютной тишине космоса сделавшего первый шаг навстречу недоступной Луне.

2

Наряду с советами по улучшению характеристик памяти практически все пухлые учебники от авторитетных специалистов-психологов черным по белому гласили, что и умение забывать имело огромное значение. Даже тогда воспоминания не исчезают навсегда, а аккуратно складируются в воображаемый ящик самой дальней полки библиотеки сознания, и воссоздать их можно, лишь основательно перерыв картотеку фрагментов времени. До Кёнсу тридцатый день подряд упорно занимался тем, чтобы вне очереди пропихнуть определенное воспоминание в тот самый ящик. Несмотря на свежесть, яркость и четкость временных линий, болезненными спиралями обвитых вокруг него. Оно обладало отвратительной привычкой — пробивалось наружу, когда ему вздумается, не обращая внимания на своего владельца. До жалел, что Омута Памяти, выдуманного англичанкой Роулинг, не существует в реальности. Удобно же — сгрузил всю ненужную информацию на внешний носитель, запустил дефрагментацию, восстановил поврежденные файлы и живи себе спокойно дальше. Кличку же первой собаки или прозвище из детского сада в любой момент можно было воссоздать, окунувшись в классифицированное прошлое. Это конкретное, противное воспоминание упрямо не желало забываться, подговорив зрение, слух и нюх стать своими пособниками. Сопротивляясь, Кёнсу только дразнил его, с улюлюканьем ускользавшего от хозяина по вздымавшимся волнам мыслей и вновь возникавшего, когда второкурсник подобного никак не ждал. Первая любовь вообще штука внезапная. Как снег на голову, обрушивается со всеми сопутствующими проблемами, словно дальний родственник из глухой периферии, так еще и после завершающих аккордов старается оставить за собой ощутимый след. Незаживающий. — Кёнсу. «Дорогой Санта, пусть это будет слуховой галлюцинацией, ладно?». — Кёнсу. Он прикрыл глаза и плотно сжал пальцы сунутых в карманы штанов рук. Глубоко вздохнул, беззвучно обращаясь ко всем богам сразу и к госпоже Квак (как к богине общепита) конкретно, прося чуть-чуть и много одновременно. Следующего вдоха и выдержки. — Кёнсу! — Чанёль. До проследил за тем, как эта улыбка во все шестьдесят четыре зуба, облаченная в темно-синий с иголочки костюм, подошла ближе, нависая над ним высоченной тенью. Как впилась взглядом в измученные черты второкурсника, склоняясь непозволительно близко. Типичный Пак Чанёль, несовместимый с определением «личное пространство». Кёнсу неловко отшатнулся от него всего на полшага, а тому будто залепили пощечину. Миловидное лицо сморщилось, улыбка потускнела и, кажется, ярко-рыжие волосы вмиг растеряли парочку оттенков из медного спектра. — Нам нужно поговорить. — С кем? — слабовато пошутил До, собираясь всеми силами оттянуть как можно дальше то, ради чего Пак заявился прямиком в кампус университета. Чанёль нахмурился — он никак не мог поймать взгляд Кёнсу, рассеянно блуждающий по зеленеющему кустарнику за паковской спиной. — Друг с другом. — Мне хватило сказанного в прошлый раз. — А мне — нет. Он бережно подхватил рукой острый локоть До и уверенно увел его в сторону от спасительных университетских ворот, прямиком в безлюдный и закрытый угол пересекающихся лестниц между сероватыми корпусами. Тот не сопротивлялся. Глупо, но теплые и мягкие чанёлевские пальцы взбодрили то самое противное воспоминание, удобно примостившееся в голове второкурсника и посылающее колкие импульсы под кожей. Чанёль в принципе был мягким, уютным и большим. Они познакомились год назад в книжном магазине, вместе схватившись за одну и ту же книгу и едва не разодрав в клочья ничего не подозревавший «Путеводитель» Дугласа Адамса. В эту легкомысленную дылду, притворяющуюся серьезным офисным планктоном при костюме, травящую анекдоты на раз-два, было сложно не влюбиться. Спустя пару месяцев после их встречи Кёнсу, приняв парочку бокалов концентрированной храбрости, честно признался в своей ориентации и смело заявил о чувствах, а затем, зажмурившись, испуганно ожидал вердикта. Широкая горячая ладонь, накрывшая его дрожащие пальцы, стала красноречивым ответом. До сознательно тонул в этой любви. В своей первой любви. Сведущие люди, пересмотревшие сотни сопливых мелодрам и съевшие немало собак на вариантах развития всех возможных любовных сценариев, нарекли бы Кёнсу наивным и чересчур доверчивым дурачком. Он таким и был, несмотря на первый курс факультета естественных наук, достаточно прагматичный взгляд на окружающую действительность и нескрываемый скептицизм при просмотре псевдонаучных передач о необъяснимых паранормальных явлениях. У До хватало ума на толковую корректировку статей из Википедии, но когда Чанёль крепко прижимал его к своей груди, шепча на ухо дурацкие нежности и легко касаясь кончиком носа шеи, разум тактично удалялся восвояси, уводя за собой до последнего сопротивлявшийся здравый смысл. А затем его грубо вышвырнули на поверхность, слепо барахтающегося и голодно хватающего ртом кислород. В один прекрасный день Чанёль, извиняясь, сообщил, что ради благосостояния семьи или какой-то другой чрезвычайно важной штуки должен вскоре жениться на дочери одного из отцовских партнеров. Остальные его слова вперемешку с признаниями Кёнсу уже не слышал из-за шума в ушах от сбрендившего сердца. Данный любовный сценарий получился до смешного банальным, но до слез болезненным. Он-то думал, что занырнул неглубоко, чтобы легче было выбраться, но, оказалось, это чувство затянуло его в гребаную Марианскую впадину. — Почему ты не отвечал на мои звонки? — Чанёль отпустил его локоть, однако продолжал находиться слишком близко. — Не видел смысла, — Кёнсу все еще корил себя за малодушие, так и не сменив номер телефона. От Пака пахло привычной смесью запахов — терпким, кисловатым одеколоном, ментоловым гелем после бритья и мятным шампунем. Его присутствие оглушало; тем не менее, До упрямо держался, избегая взгляда, сторонясь проявления ненужных эмоций и воскрешения приговоренных к смерти ощущений. — Кёнсу… — тихо начал Чанёль, невесомо проводя подушечками пальцев по запястью второкурсника. — Я соскучился по тебе. Его проклятый голос, глубокий и хрипловатый. Его чертовы прикосновения, теплые и ласковые. А До уж было подумал, что почти выкарабкался из бездонной впадины, как его снова тащат вниз, перечеркивая весь прошлый месяц, потраченный им на попытки вернуться к обыкновенной жизни. К жизни, в которой есть пухлые зачитанные учебники о физических явлениях и химических экспериментах, но совершенно нет Пак Чанёля. Кёнсу самостоятельно вывел аксиому о невозможности его существования в собственной бытности. — Я люблю тебя. Слышишь? — произнес негромко, сплетая их пальцы в крепкий замок. — Хочу быть с тобой. Забудь о свадьбе. Два метра. Пять метров. Десять. Второкурсник сопротивлялся чанёлевской бездне, но воздуха не хватало, как и сил отбиваться. Глупое сердце затрепетало, когда Чанёль наклонился и коснулся сухими губами кончика носа Кёнсу. — Чтоб меня… Кимчхи-хён, — раздался откуда-то сверху удивленный голос. Пак испуганно отпрыгнул в сторону и задрал голову, собираясь разглядеть неизвестную величину, нарисовавшуюся в его с До почти решенном уравнении. Второкурсник тоже поднял взгляд, скользя им по лестницам и наткнувшись на свесившегося с перил Ким Чонина. Тот не выглядел раздраженным, злым или полным праведного отвращения. Сплошное любопытство в блестящих карих глазах и длинные руки, для баланса вцепившиеся в деревянный выступ. — Так ты гей? Я думал, ты только по книжкам угораешь. Ого, — невозмутимо заявил Чонин и по-дурацки расплылся в улыбке, сдувая кудрявую каштановую челку со лба. Два метра. Пять метров. Десять. Бездна Пак Чанёля перестала давить на легкие и спокойно дала Кёнсу возможность выплыть, сделав пару судорожных, отрезвляющих глотков. Он высвободил пальцы из чанёлевской хватки и начал смеяться — громко, искренне и чуточку истерично. Ким зачарованно рассматривал хёна, никогда так не смеявшегося в его присутствии, а Пак вовсе ошарашенно пялился на него. Кёнсу нежданно оказался таким далеким, хотя по факту их разделяли несколько сантиметров и парочка невысказанных слов. — Естественно, придурок, я же не распоследний книгофил, — До вытер заслезившиеся уголки глаз и посмотрел снизу вверх на ставшую еще шире задорную улыбку Чонина. И решение, над каким ломал голову целый месяц, отыскалось само собой. — Прости, Чанёль. Кажется, мне надоело.

3

Самый обычный фермер из штата Нью-Мексико, Уильям Брэзел*, выпасая ранним утром июля тысяча девятьсот сорок седьмого года безмятежное стадо овец, совсем не ожидал наткнуться на непонятное нечто инопланетного происхождения. До Кёнсу давал голову на отсечение и мог поспорить на свою коллекцию детских карточек звездного неба — пастух совершенно не хотел тех последствий, что обрушились на него после встречи с неизвестно чем. Второкурсник исходил из личного опыта, ведь ему три недели назад также довелось столкнуться нос к носу с всамделишным придурковатым инопланетянином. Ким Чонин определенно был не от мира сего. Прямолинейный, громогласный, не заморачивающийся насчет уровня душевного равновесия окружающих, не закомплексованный, наглый и приставучий. Во время ланча их угол столовой шумел громче всех, смущая окопавшихся рядышком несчастных медиков, переливающихся оттенками зеленого, сумевших пережить две недели практики в местном морге. Он не являлся университетской звездой, героем-любовником или местным хулиганьем, распугивавшим всех трусливых хлюпиков в радиусе полумили. Он был хорош в спорте, его мечтали заполучить в свое распоряжение лидеры спортивных кружков, но он от всех отбился танцами. Он умело притворялся самым обыкновенным студентом музыкального факультета, не высовываясь — и это вот притворство стало наиболее очевидным доказательством внеземного происхождения данного сомнительного субъекта. А еще он умолчал о том, чему стал невольным свидетелем, хотя До морально готовился к гейским шуточкам напополам с издевательствами. После инцидента с Чанёлем Ким Чонин выбрал До Кёнсу объектом для своего инопланетного влияния, уделяя ему до странного много внимания. Второкурсник часто ловил на себе его взгляд, встречал его в коридорах в компании ржущих друзей и вообще нередко на него натыкался, несмотря на то, что факультеты естественных наук и музыки располагались в разных корпусах. «Просто этот пришелец умеет телепортироваться», — согласился сам с собой Кёнсу, в десятый раз за день пересекаясь с улыбчивым чониноидом. — Как оно, хён? Место встречи До и Кима изменить нельзя — очередь в столовой сближала людей эффективней клубов по интересам. — Неплохо, пока что, — кивнул старший, искоса разглядывая фирменную ухмылочку чудного гуманоида. — А ты знал, что кимчхи может вылечить птичий грипп и избавить от похмелья? Волшебное средство, — Чонин гордо процитировал абзац из первого попавшегося в Гугле сайта о полезных свойствах маринованной капусты, но Кёнсу показалось это чуточку забавным. — Секта свидетелей полезности кимчхи? — хмыкнул он. — Почти, — бросил Ким, склонив голову на бок. — Знаешь, мне бабуля в общагу прислала его целую тонну. — Уберзащита от всех болезней гарантирована. — Точно. Не хочешь зайти на дегустацию? Кёнсу удивлен, но не подает виду, якобы задумавшись над предложением Чонина, в то же время рассматривая одинаковые на вид тарелки с рисом. — Я… — Необязательно давать ответ сегодня, хён. Я все равно не съем его до конца года, даже если скормлю половину Сехуну. — Ладно. Спасибо. Младший потянул улыбку уголками губ, а До посочувствовал Уильяму Брэзелу. Ведь пастух нашел всего лишь несгораемую фольгу вместе с непонятными обломками, а ему удалось наладить контакт с инопланетной формой жизни, умевшей поднимать настроение парочкой фраз и накрепко завораживать самым обыкновенным добродушием.

4

С тех самых пор, как двухтысячелетние предшественники наловчились соединять шнурком дощечки и забивать стадо телят ради создания непонятного пергамента, люди старались втиснуть в книги как можно больше собственного опыта. Или чужого, удачно переданного под видом своего. Это объяснялось тем, что напыщенные людишки в стремлении обучить будущие поколения уму-разуму любили перестраховываться — генная память генной памятью, но резервную копию сохранить не помешает. До Кёнсу, начиная с того возраста, когда односложные ответы отца на вопросы перестали удовлетворять пытливый ум, с радостью влился в стан благодарных читателей, впитывающих знания спустя столетия. Он искренне полагал, что в книгах можно отыскать все, начиная от элементарных истин и заканчивая пошаговой инструкцией «Атомная бомба для чайников» (но Гугл касаемо подобных руководств более эффективен). Читая о самолетостроении, он вспоминал об экспериментах Да Винчи и его обреченных на неудачу попытках взлететь, а знакомясь с находками марсоходов, ярко представлял себе древних звездочетов, вглядывавшихся в яркость звезд с целью понять больше положенного. Кёнсу не был книжным червем, хотя каждый встречный предсказуемо его так называл. Он относился к тому типу людей, которые любят узнавать что-то новое и каким информация сродни кислороду — столь же необходима для полноценной жизнедеятельности. Ему было интересно все и сразу — До мог без проблем ознакомиться со справочником по педиатрии, тут же переключившись на статьи о большом адронном коллайдере. И пусть в школе над странными всезнайками подшучивали куда чаще, чем над стандартными зубрилами, Кёнсу ничуть себя не стеснялся и к насмешкам относился примерно так же, как Галилей к Инквизиции. То есть, откровенно наплевательски. Книги подвели лишь однажды, когда До пытался выяснить, почему в свои пятнадцать лет он считает привлекательными совсем не ярких девчонок-одноклассниц. Почему заставляет себя участвовать в серьезных мужских посиделках, где на повестке дня стандартно стоял неинтересный ему вопрос о преимуществах женской груди или задницы. Почему раз за разом вежливо благодарит за признания в любви и оправдывается подготовкой к экзаменам, скрываясь от правды за пухлыми фолиантами. Почему не решается заговорить обо всем со строгим отцом, предпочитая вчитываться в методички по психологии, анатомии и форумные посты в интернете. Он впервые столкнулся с тем, чему книга давала четкое определение, но не вручала толкового ответа. Кёнсу стало страшно. Липкий страх обволакивал сердце, дергал за нервные окончания и ноюще скручивался в желудке. Пусть обитатели форумов советовали принимать себя таким, какой ты есть, До не был дураком и понимал, что станется с геем в консервативном обществе. Он боялся, что его маленькую тайну узнают все вокруг, поэтому старался притворяться обычным агрессивней прежнего. Пробовал смотреть разнообразное порно, встречался с девушками, вымучивал из себя нормального, избегая неправильных мыслей и желаний. Играл в прятки с самим собой. Аргументированно вел беседу с внутренним голосом, доказывая — книги не могут ошибаться, называя такое грехом, болезнью, прискорбным исключением из правил, какое необходимо всеми силами укрощать. Но совсем забыл, что помимо здравомыслящего разума у него имеется еще и глупое сердце, желающее чувств и эмоций. Жаждущее любви настолько же сильно, каким было стремление парня вернуться к предыдущей, беспроблемной версии До Кёнсу. Его старый школьный друг, Ким Чондэ, как единственный, кто знал об «особенности» До, серьезно призывал того расслабиться и «меньше загоняться фигней, а то член вообще стоять перестанет». Он в принципе поражал своим нигилистическим взглядом на мнение окружающего большинства. Если точнее, друг не считал нужным ему следовать и им руководствоваться, ведь «моралисты — первые, кто прячет рыльце в пушку, а мертвых шлюх в шкафах». Чондэ задался целью избавить от тупой, анахроничной хрени голову будущего корейского научного светила (он действительно полагал, что Кёнсу создан для белых халатов и разнокалиберных телескопов). Ради этого друг даже поступил с До в один университет, намереваясь отрезвляющими подзатыльниками излечить пациента от хронического непринятия самого себя. Тому же нехотя пришлось признать — переезд в Сеул из их маленького городка, смена учебного заведения и жизнь в общежитии стали добротным лекарством. А годовая чанёлетерапия должна была закрепить успех; Чондэ возлагал на улыбчивого Пака надежды мирового масштаба, и такого же объема проклятия посыпались на голову бывшего (и первого) парня До, когда друг узнал о причинах их расставания. Кёнсу был разбит, пусть и не подавал виду, снова спрятавшись за режимом «хочу нормальной жизни». Обложился учебниками, словно Великой Китайской Стеной, ударился в деятельность университетского космического клуба, убегая от боли, гнездившейся под ребрами. Он не девушка. Он не мог удовлетворить парня, желающего, чтобы Кёнсу был девушкой. Небольшой нюанс в виде члена между ног стал загвоздкой. Можно прожить и без любви, так ведь? Тысячи людей по всей Земле изо дня в день ходят на ненавистную работу, воспитывают нелюбимых детей, выводят на прогулку надоевших домашних животных и спят с опостылевшими супругами. Так почему же какой-то невнятный До Кёнсу с факультета естественных наук должен отличаться от них всех? Он уже всерьез фантазировал, как увлеченно рассказывает дюжине своих разноцветных кошек и парочке канареек о строении звездного неба, периодически впуская в свою каморку Чондэ, по доброте душевной не забывшего старого друга и носящего корм его несчастным животинкам. Но фантазиям не позволили зайти в продумывание кличек котяр, деталей интерьера скромной комнатушки и узора пледа для ног, так как в жизни Кёнсу объявился НЛО. Неопознанный Легкомысленный Объект. Странный пришелец Ким Чонин, из-за которого от тщательно возведенного бастиона фальшивой нормальности До постепенно отваливались внушительные куски. И какого второкурсник отчаянно опасался, ведь сердце рядом с ним начинало вести себя неподобающе обыкновенной мышце, чье дело — просто сокращаться.

5

— Я считаю, что ты слишком угрюмый, кимчхи-хён, — вслух подвел итог своим непонятным размышлениям Чонин, качаясь на поскрипывающем стуле столовой. Он опять подсел за столик к Кёнсу без приглашения, упершись локтями в столешницу, а взглядом — в чернеющую взъерошенную макушку старшего, пытающегося осилить два учебника сразу и одновременно накормить истощенный подготовкой к научной конференции желудок. Чондэ, будучи по жизни непритязательным и открытым ко всему новому, из солидарности с До парочку ланчей удивлялся присутствию неизвестного третьего в их крепком дуэте, но быстро свыкся с Чонином. — Ему нужна угрюмость, — глубокомысленно изрек Ким, который Чондэ, ковыряясь вилкой в тарелке с салатом. — Так никто не поверит, что эта хмурая рожа может восторженно повизгивать, приклеившись глазом к телескопу. — Серьезно? — заливисто рассмеялся младший. — Хочу это услышать. — Дружище, просто купи телескоп и дождись ночи. — Дверь оставить приоткрытой? — Не обязательно. — Прошу прощения, что прерываю, но… ничего, что я сижу здесь и отлично вас слышу? — буркнул До, наконец захлопнув обе книжки и смерив хмурым взглядом обоих парней. — О, с возвращением, — поприветствовал его очаровательной улыбкой Чонин. — Можно подумать, от этого что-то изменится, — фыркнул Чондэ, растерев пальцами переносицу и водрузив обратно на нос очки, отмахиваясь от недовольного взора лучшего друга. В глубоком, шумном выдохе Кёнсу выражалась вся горечь, все разочарование как в школьной дружбе, так и в непонятных первогодках, изо дня в день мозолящих глаза занятым серьезными делами второкурсникам. — Как ты проводишь свободное время, кимчхи-хён? — Достаточно весело. — Ага, просто безудержное веселье по всем фронтам, — сдал друга с потрохами Чондэ, уходя влево от ноги До, собирающейся пнуть его по голени. Чонин вновь заразительно засмеялся, из-за чего старший еще внимательней начал всматриваться в кружку с чаем, собираясь спрятаться в его бергамотовых глубинах. Или бесславно утопиться. Открытость улыбки инопланетянина по имени Ким приводила До в замешательство и, вместе с тем, приносила необъяснимую радость. От Великой Заградительной Стены второкурсника с хрустящим треском откололся очередной добротный шмат, раскрошившись в мелкую пыль. В гороскопе утренней газеты черным по белому было сказано, что Козерогам сегодня не повезет везде, куда бы они ни ткнулись. Мол, и с работой беда, и отношения исключительно платонические, и второй носок вряд ли отыщется. Обыкновенно До, опытный скептик, предпочитал в дурацкие предсказания лишь сушеные овощи заворачивать, но сейчас всерьез намеревался с ними согласиться. С чего бы ему вдруг повезло на Ким Чонина при таком мрачном, безнадежном раскладе? И только он решил потеряться среди книжных страниц ради частичного восстановления душевного покоя, как его пальцы накрыла широкая и теплая ладонь младшего. — Погоди, хён. Я не просто так спросил, — Чонин спокоен, словно удав, сжимая руку удивленного Кёнсу. — У нас на музыкальном через неделю будет что-то вроде концерта самодеятельности первокурсников. Я тоже выступать буду. Придешь? До хочтелось пробормотать твердое «нет» и скорей удрать в свою безопасную зону комфорта с документальными фильмами о загадках Вселенной, одним-единственным лучшим другом и похожестью будней. Где все понятно, объясняется законами логики, привычно и не заставляло сердце сбиваться с налаженного ритма. В прошлый раз выход за пределы зоны окончился Пак Чанёлем, и переживать подобное еще раз в планы Кёнсу никак не входило. Нельзя поддаваться гипнотизирующей силе курчавого чониноида. Нельзя отвечать на его красивую улыбку. Нельзя позволять обнаглевшим крылатым насекомым в собственном животе хозяйничать сверх меры. Он чересчур хорошо помнил, чем в итоге закончились все эти порхания бабочек вместе с маршировкой мурашек. Еще один такой финт, и До точно сдаст их в ближайший инсектарий. — А пока Кёнсу ненадолго выпал в астрал, позволь спросить, с каким номером ты выступать собрался? — поинтересовался Чондэ, от чьего зоркого глаза не скрылось прикосновение Кима, который уже успел, с явной неохотой, сунуть руку обратно под стол. — С танцевальным. Пою я намного хуже, чем танцую, — младший ответил, посмеиваясь, украдкой косясь на сосредоточенное лицо До. — Как говорит наш хореограф: «Внешность можно исправить, голос — поставить, зубы — выровнять, а вот от неуклюжести избавиться сложнее». Он сделал ставку на мои движения. — Да он вообще веселый парень, судя по всему. — Есть такое. — Я приду, — негромко произнес Кёнсу, молясь богу пятницы и студенческого кафетерия, чтобы бабочки в животе порхали как можно беззвучней, а кончики ушей повременили с нарядным покраснением до того, как До запрется изнутри в комнатке общежития. Чондэ одобрительно кивнул головой, а со стороны Кима раздался облегченный выдох — больше ничего До не видел, страшась встретиться с ним глазами. Предпочел рассмотреть микро трещинки на поверхности стола, с любознательностью ученого намереваясь проследить принцип их расположения относительно центра. И он почти ухватился за определенную закономерность размещения, когда неожиданно над макушками сидящей троицы раздался низкий, насмешливый голос: — Кай, чувак, ты опять тут зависаешь! Совсем друзей похерил. Голос принадлежал высокому светловолосому парню, чей облик умудрялся быть красивым и отталкивающим одновременно. Надменным, будто он по чистой случайности почтил своим царским присутствием плебейскую столовую, перепутав дверь. Кёнсу знал его, пусть и не был знаком лично — парень вечно отирался около Чонина и громче всех ржал над шутками, какими бы плоскими они ни были. Про таких говорят: «Ни дня без выпендрежа». — Крис, давай потом, — напрягся до этого спокойно развалившийся на стуле Ким. — Да ладно тебе, — названный Крисом со смешком отмахнулся от него широкой пятерней. — Это же тот самый До Кёнсу, про которого ты трещишь постоянно? — Крис… — А он милашка, Кай. И на девчонку похож, как ты и говорил. — Твою мать, Крис, заглохни! — вспыхнул младший, вскакивая с насиженного места. Долговязый Крис поднял руки в примирительном жесте, преспокойно улыбаясь. Он покосился на Кёнсу, пробормотал что-то с извиняющейся интонацией, совсем не подразумевая под этим настоящие извинения. Чондэ агрессивно оскалился, собираясь сказать что-нибудь обидное белобрысому придурку, но До опередил все возможные выпады, начав тихонько посмеиваться. — Черт, только Чонин мог сравнить парня с девушкой. Он старался казаться беззаботным и искренним, не обращая внимания на глухое сердцебиение под ребрами и резко пересохшее горло. Кёнсу чувствовал, что младший не сводил с него вопросительного взгляда и продолжал делать вид, будто он второкурсник театрального факультета, а не каких-то там естественных наук. Ничего, все нормально. Все еще можно исправить. Совсем не поздно избавиться от инопланетного влияния и вытравить инсектицидом всех жителей низа живота, сейчас ноюще подрагивающего. До всего ненадолго упустил из виду, что дурацкий чониноид был и остается натуралом, и вопрос присутствия члена между ног как никогда актуален.

6

Большую часть своей сознательной жизни До Кёнсу бежал от самодеятельности и общественных поручений, как от огня. Дело было не в лени или нелюбви к массовым сборищам по поводу и без него — парень испытывал знакомый многим банальный страх перед безликой толпой. Она представлялась огромным, рокочущим и прожорливым существом, способным мгновенно проглотить несчастного трусишку, допустившего малейшую ошибку, а перед этим тщательно потоптаться по его самооценке. Благодаря осознанию и принятию своей ориентации к обычной боязни коллективного порицания прибавился зуд паранойи раскрытия ужасного секрета. Поэтому в школьные годы До был одним из бойцов невидимого фронта — торчал за кулисами во время выступлений их класса, помогал таскать реквизит или настраивать аппаратуру, имея в запасе отличный сборник отнекиваний от уговоров классного руководителя. Ведь тот все надеялся, что Кёнсу однажды возьмется за голову, стряхнет пыль со своего диплома, вымученного за семь лет музыкальной школы, и вспомнит, наконец, что умеет потрясающе петь. Однако уверенность До Кёнсу в собственных силах была с причмокиванием съедена ненасытной толпой из-за того, что как-то он от волнения позабыл две строчки в песне, которую исполнял на осеннем фестивале. После переезда в Сеул и поступления в университет сила духа постепенно восстанавливалась, да и постоянно избегать мероприятий уже не получалось. Научные конференции, семинары, дискуссии и круглые столы вместе с деятельностью космического клуба потихоньку разрывали кокон мнимого интроверта, чему не мог нарадоваться друг Чондэ. Он-то помнил другого Кёнсу — с блестящими черными глазами, широченной улыбкой и взмокшими от пота висками после завоевания особо сложной ноты и аплодисментов слушателей. Пришелец Ким Чонин в области самодеятельности придерживался противоположного мнения. Он учился на музыкальном факультете — там что ни день, так выступление перед неважно каким количеством зрителей. И он идеально вписывался во всю эту суматоху — яркий, невообразимо очаровательный, харизматичный и располагающий к себе. Казалось, одним из гаджетов его инопланетного убер-набора была невозможность сопротивляться первокурснику. Помимо очевидной обезоруживающей улыбки и взъерошенной кудрявой шевелюры, в какую так хотелось зарыться пальцами. Приглашение Кёнсу было получено семь дней назад, а Чонин со всей серьезностью на протяжении недели готовился к концерту первокурсников. Он и в столовой не появлялся, пропадая в аудиториях соседнего корпуса. И До на самом деле переживал, чтобы странный чониноид хотя бы питался нормально. А, кроме того, второкурсник отчаянно соскучился по нему, несмотря на клятвенное обещание ни за что не влюбляться в него. Ким Чонин был не из его круга, категории, оперы — черт возьми, он был даже не с этой планеты. И когда-нибудь он вернется к себе домой, оставив Кёнсу в одиночестве собирать мозаику из осколков разбитого сердца. До неплохо набил руку в таком собирательстве — Чанёль поспособствовал. На фестиваль второкурсник все-таки рискнул пойти. Было бы странно, откажись он или придумай какую-нибудь глупую отговорку. Да и не хотелось видеть даже малейшую крупицу разочарования в карих глазах Чонина. Он пойдет поддержать его как друг, как хён, как любитель музыки, в конце концов. Сначала собираясь надеть то, что первым выпадет из шкафа, в итоге Кёнсу около часа потратил на тщательный подбор вещей. Самый заурядный перфекционизм, но уж точно не желание выглядеть хорошо для Кима, так же? Обтягивающие черные джинсы второй кожей натянулись на бедрах, а воротник темной рубашки врезался в шею похлеще удавки. Чондэ, заставший До посреди суматошного гардеробного безобразия, помог уложить толком волосы, сунул что-то в задний карман его штанов и дернул за щеку, призывая расслабиться и дышать носом. — Это самый обычный концерт, а ты просто зритель. Успокойся.

7

Небольшой актовый зал корпуса искусств Сеульского университета, вмещавший, в лучшем случае, человек двести пятьдесят, нынче трещал по швам. Шум, гам, смешки и дружеские разговоры заполнили до основания прямоугольное помещение и гулким эхом врывались в соседние с залом комнаты. Оказалось, много кто знал Кёнсу — ему приходилось здороваться с кем-то с интервалом в пару минут, пробираясь сквозь тесную толпу. Второкурсник наткнулся взглядом на Криса, стоявшего рядышком с каким-то длинноносым пареньком; он снисходительно улыбнулся До, будто точно был в курсе, зачем и ради кого тот решился покинуть пределы комнатки общежития и аудиторий естественных наук. Кёнсу спрятался от него за спиной высоченного студента и протиснулся дальше, стараясь больше смотреть под ноги, чем перед собой. Щеки покраснели совсем не вовремя. — Кимчхи-хён, — по левую сторону от До раздался знакомый голос и не менее знакомая теплая рука уверенно схватила парня за запястье, уводя дальше от жужжащего скопления возбужденного студенчества. Ким Чонин собственной персоной. Красив до невозможности, в дырявых штанах и широкой майке, выставлявших напоказ крепкие длинные ноги, мускулистые руки и острые ключицы. Волосы растрепаны больше обычного, но на губах отсутствовала привычная полуулыбка. Первокурсник на удивление сосредоточен, прямо глядя в глаза Кёнсу. — Ты пришел, — и кажется, словно это не констатация факта вовсе, а недоверчивый вопрос. — Конечно, — кивнул старший, из последних сил держась на равных с пронизывающим взглядом Чонина, тогда как безумно хотелось посмотреть на что-нибудь менее крышесносящее. Необычная серьезность Кима заставляла задуматься и вспомнить разговор недельной давности. Они не общались с тех пор — неужели До сказал тогда что-то не то? — Ты злишься? — спросил второкурсник, сдаваясь и принимаясь разглядывать острую скулу младшего. — А разве не ты сердишься? — парировал вопросом Ким, взмахом головы поправляя лезущую в глаза курчавую челку. — Из-за чего? — недоуменно переспросил Кёнсу. — Из-за тех слов Криса. — Нет, все нормально. Я не обратил внима… — Врать нехорошо, хён. — Я не… — Ты врешь, хён. У тебя все на лице написано. Ты хочешь казаться невозмутимым и сдержанным, но, знаешь, Тим Рот** раскусил бы тебя уже через полминуты. Кёнсу, насупившись, молчал, понимая — в теории и на практике деланное спокойствие отображалось по-разному. И хорошо, что его физиономия пока не выдала хозяина с потрохами, демонстрируя неполный спектр эмоций, испытываемых второкурсником. Дрожащие пальцы левой руки он заведомо спрятал в карман, но правая была под угрозой разоблачения — ее запястье все еще удобно располагалось в теплых пальцах Чонина. — Я не сравнивал тебя с девчонкой, — продолжал младший. — Ляпнул случайно этим идиотам, что у тебя симпатичное лицо, нежное, словно девичье — они запомнили. Обычно поддразнивали только меня, но Крис вечно сует свой нос куда не следует. — Не нужно оправдываться. — Какие могут быть оправдания, если я не чувствую своей вины? Просто объяснение. Не хочу, чтобы между нами осталась недосказанность, хён. Кёнсу молча кивнул в ответ, соглашаясь. Увы, но недомолвок в их двухмесячном общении намного больше, чем хотелось бы; тем не менее, Чонину это знать необязательно. Как и то, что глупое сердце глупого хёна радостно встрепенулось от того, что первогодка находит его лицо симпатичным. — Но… в одном Крис был абсолютно честен, — негромко продолжил младший, к удивлению До незаметно оказавшийся чересчур близко к нему. — Я считаю тебя чертовски милым, хён. Подушечки его пальцев щекотно пробежались по худому запястью старшего, отдаваясь трепетной дрожью по всему телу Кёнсу. Вторая рука Кима мягко коснулась щеки До, мучительно медленно ведя плавную линию по гладкой коже. Он был близко — во много раз ближе прочих случаев, когда они оставались наедине. Их всегда что-то разделяло — стол, стул, парта студенческой аудитории, Чондэ или несколько шагов; что-то, создававшее «правильное», дружеское расстояние. Теперь же всего-навсего десяток сантиметров, и то старший чуть сократил его, подался корпусом немного ближе, продлевая момент прикосновения. До действовал на инстинктах, чувствах, в то время как голос разума приглушен гулом от колотящегося в безумном ритме сердца. Прямо сейчас ему до дрожи хотелось безоговорочно поверить словам странного чониноида, наплевав на недоверие и совершенные в прошлом ошибки из-за собственной наивности. Его взгляд нашел глаза Кима, широко распахнутые, а, как правило, теплая, темная радужка кажется непроницаемо черной из-за тусклого освещения. Пухлым губам наконец-то вернулась полуулыбка, но теперь она не задорная, а необычно ласковая. Большой палец его руки выводил мелкие круги по щеке Кёнсу, мизинец задевал чувствительное местечко на шее, а До из всей какофонии окружающих звуков четко различал одно лишь сбитое дыхание младшего. — Дождись меня после концерта, хён. Прикосновения прерываются и Чонин, извиняясь, поспешил за кулисы ради последних приготовлений. Старший побрел к залу, словно в тумане, чудом не врезавшись ни в кого из ожидавших начала фестиваля первокурсников. Кожа в местах, каких касался Ким, горела огнем, а самого До будто лихорадило. Воротник рубашки снова принялся изображать из себя удавку, и парню пришлось расстегнуть пару пуговиц, наконец-то разрешая себе полноценно вздохнуть. Пальцы рук подрагивали, вцепившись мертвой хваткой в острые колени, а лицо раскраснелось ярче прежнего, зацепив за компанию кончики ушей. Как его понимать вообще? Какой-то очередной метод воздействия из обширного арсенала чониноида? Зачем он говорил такие вещи? Он думал, что это забавно — играться с чувствами хёна? Похоже, настал черед тех самых, долгожданных, гейских шуточек. Действительно, придется-таки дождаться окончания выступлений, чтобы выяснить, какого хрена Ким нес и делал. До Кёнсу не позволял — даже на секунду — себе поверить, что Чонин говорил правду. Он просто натурал, какому стало любопытно. Вот и все. Скоро ему надоест, и он переключится с непонятного хёна на какую-нибудь симпатичную девушку. Младший выступал седьмым по счету, и ведущий, объявляя участников концерта так же протяжно, как это делают перед началом боксерского поединка, громко завопил «Кай!», а тот появился на сцене под аплодисменты и подбадривающий гул зрителей. Судя по всему, сокурсники его любили и рьяно поддерживали. Кёнсу не сводил глаз с Чонина, жадно следя за движениями гибкого тела. Он был неописуемо прекрасен. Вытворять нечто подобное обыкновенный человек определенно не в состоянии. Очередное доказательство его инопланетного происхождения. Музыка переходила из нежного, размеренного журчания в агрессивные, рваные биты, то же самое повторял и Ким, в одно мгновение меняясь с грациозности на чувственную хаотичность. Смуглая влажная кожа отблескивала в свете голубых ламп, будто подчеркивая, что здесь в данный момент выступает неземное существо. Он отдавался сцене без остатка, та взамен позволяла ему творить что-то невообразимое. Чонин умудрился за три коротких минуты рассказать историю парня, чью душу снедали два противоположных чувства — безумная любовь и страшная ненависть. Умиротворенность его облика в течение мягкой мелодии, легкость в движениях резко прерывались оглушающими, скрежещущими звуками партии ревнивца, черты лица болезненно искажались, а взгляд способен был воспламенить первый ряд кресел зала. Сердце До тяжело бухало в груди, и хотелось рассмеяться от накатившего отчаяния. Кажется, он не собирался влюбляться в Кима, верно? Интересно, каким образом, ведь он уже увяз в нем с головой и вряд ли кто кинет спасательный круг для несчастного утопающего. А самому ему точно не выкарабкаться из этого чувства, скрутившегося ноющим комком в горле и затянувшего мутной пеленой глаза. Последние аккорды эхом развеялись по уголкам актового зала, в наступившей тишине раздались первые хлопки, переросшие в оглушающую бурю оваций — на сцене вместо ирреального Кая стоял привычный Чонин, судорожно дышащий, раскрасневшийся и неловко поклонившийся зрителям. Он был смущен, прятал блестящие глаза за взмокшей курчавой челкой, улыбался несмело и очаровательно одновременно — чертов пришелец прибыл на Землю определенно ради завоевания человечества. До с изумлением обнаружил, что плачет — по щеке скатилась соленая капля, спрятавшись за воротником рубашки. Все хреново. Намного хуже, чем с Паком. В тысячу раз безнадежней. Чонин сам нашел его, стоило только студенческому совету поблагодарить всех присутствующих за участие и пообещать устроить нечто подобное еще раз. Кёнсу не успел переступить порог, как впечатался лбом в широкую грудь, облаченную в футболку с принтом «Звездных Войн», а над ухом послышался мягкий смешок. Ким счастлив, ослепляя широченной улыбкой, поэтому До изо всех сил старался не выдать своего отчаянного состояния. Странный чониноид опять без лишних стеснений хватанул старшего за руку и потянул за собой, не замечая ничего вокруг, не слыша приветственных криков со всех сторон. Он проигнорировал даже Криса, махнувшего ладонью, чтобы привлечь внимание друга. Чонин потащил его по боковой лестнице наверх и остановился около на первый взгляд крепкой двери с предупреждающей табличкой «Вход на крышу строго воспрещен». Воровато оглянувшись, первокурсник достал из кармана ключ, открыл замок и затянул До в неизвестность, тщательно заперев дверь за собой. Будто никого тут и нет. — Что мы здесь делаем? — спросил Кёнсу, оглядываясь; будучи законопослушным студентом, на крыше корпусов он ни разу не был. — Прячемся, — ухмыльнулся Ким, потягиваясь; его футболка немного задралась вверх, оголяя смуглую полоску кожи плоского живота. Старший пытался смотреть куда угодно, но не на Чонина, не сводящего с того нечитаемого взгляда. — От кого? — От всех. Тебе понравился танец, хён? — Да. — Мне хотелось выложиться на все сто. Ведь ты смотрел на меня. И кстати, - Чонин оценивающим взглядом пробежался по ногам Кёнсу, плотно обтянутыми джинсами. - Ты очень красивый сегодня. Кёнсу вскинул голову и впервые за эти несколько минут посмотрел прямо в глаза Киму. Он рассержен. Какого черта несет этот пришелец? — Ты думаешь, это забавно? — сердито процедил До. — Что забавно? — Издеваться надо мной. То, что я гей, еще не дает тебе права… — Знаешь, тебе стоит прокачать уровень своей догадливости, хён. — Что? Кёнсу отлично видел, как Чонин выразительно закатил глаза, демонстрируя свое отношение к хромающей на обе ноги сообразительности его хёна. Затем сделал шаг вперед, дотянулся рукой до испуганно замершего второкурсника, притянул его к себе за шею и поцеловал. Целовал именно так, как представлял себе старший, иногда разрешая запретным мыслям раздражать воображение — решительно, сладко, не давая малейшей возможности вырваться. Его пальцы зарылись в волосы До, мягко поглаживая затылок, в то время как вторая рука уверенно легла на талию, обжигая прикосновением сквозь ткань темной рубашки. Старший разорвал поцелуй, выкручиваясь из объятий. Он в полнейшем замешательстве, но и разозлен не меньше — губы сжимаются в сердитую линию, а глаза, кажется, просто не могут стать еще больше. Зачем Ким так поступает с ним? — Что ты творишь? Ты в курсе, что я парень вообще-то? — Правда, что ли? А то я не знал, — ворчливо отозвался Чонин, состроив недовольную физиономию. — Зачем ты?.. — Я давно хотел поцеловать тебя, хён. А особенно после того, как застал с этим ушастым переростком. Твое почти плачущее личико зацепило что-то внутри меня. Что-то, желающее видеть тебя только счастливо улыбающимся. Чертов чониноид. Злость Кёнсу развеялась, оставив его в одиночку расправляться с нахлынувшими могучей волной чувствами. Этого никак не может быть. Возможно, все происходящее — просто сон? Он с минуты на минуту проснется в кровати комнаты общежития, по правую сторону от посапывающего в подушку Чондэ, а опутанная вечерними сумерками крыша корпуса искусств и сводящий с ума Чонин окажутся игрой воспаленного сознания. Да, так оно и случится, нужно просто закрыть глаза. Он опустил веки, нервно сосчитал про себя до пяти, и снова распахнул их. Ничего не изменилось. Кроме Кима, в очередной раз нарушившего границы личного пространства второкурсника. — Уверен, ты за все это время испытал больше грусти, чем радости, хён, — младший накрепко сплел их пальцы и обезоруживающе, ласково улыбнулся. — Ты мне нравишься. Можно поцеловать тебя еще раз? И До, через мгновение ощущая его мягкие губы на своих, не успел сказать, что насчет подобного обычно разрешения не спрашивают.

8

От кого: Чониноид Доброе утро, хён! Сейчас всего восемь часов утра, и сегодня суббота, но мне, правда, очень хотелось успеть написать тебе «Доброе утро!» раньше, чем кто-нибудь другой. Кому: Чониноид До Кёнсу был в сети пять минут назад. От кого: Чониноид Очень смешно. Значит, пять минут назад ты уже не спал? Тогда я не буду чувствовать себя виноватым, если бы вдруг разбудил тебя. Кому: Чониноид Ты разбудил меня, балбес. От кого: Чониноид Стоит мне закрыть глаза, как я вижу твое хмурое, сонное лицо. И красный след на щеке от подушки. Можешь прислать мне фото, хён? Кому: Чониноид «До Кёнсу отправил Вам фотографию». От кого: Чониноид … От кого: Чониноид Хён, делать такие фото вообще законно? Кому: Чониноид Кто знает. От кого: Чониноид Неважно. Пошли сегодня на свидание? Мне хотелось бы сказать это при личной встрече, но я знаю, что у тебя скоро факультатив, а ко мне в гости нагрянула бабуля. И прямо сейчас она хватается за сердце, увидев, в каком бардаке мы с Сехуном живем. Она говорит, что нашла новую жизнь в нашем шкафу. От кого: Чониноид Хён, ты в порядке? От кого: Чониноид Не молчи. Иначе мне придется врать бабуле (чего я делать не люблю) об ОЧЕНЬ СРОЧНОМ ДЕЛЕ и бежать к тебе. А так как я не знаю номер твоей комнаты в общежитии, то начну носиться по этажам и кричать твое имя, хён… Кому: Чониноид НЕТ! Для свиданий рановато. От кого: Чониноид Самое время. От кого: Чониноид Я хочу увидеть тебя. От кого: Чониноид Ну же, соглашайся. Кому: Чониноид Ты не отстанешь, так ведь? Куда пойдем? От кого: Чониноид Не знаю. В кино? В парк? На другой континент? Кому: Чониноид Ха-ха. Варианты радуют. От кого: Чониноид Ты смеешься, хён. Хочу видеть твою улыбку. «Сообщение сохранено в Черновиках». Кому: Чониноид А я — твою.

9

До Кёнсу едва ли не впервые за всю историю своих серьезных отношений с учебными заведениями отчаянно желал, чтобы лекция факультатива по органической химии закончилась как можно быстрей. Профессор Хван — бодрый, щупленький старичок, обычно проводящий пару с несвойственной для достопочтенного возраста энергией и искренней влюбленностью в науку, сегодня не особо старался заинтересовать зевающее субботнее студенчество органикой. Он что-то невнятно бубнил себе под нос, периодически повышая голос, намекая на важный термин, который необходимо было законспектировать. — Благодаря быстрому совершенствованию методов выделения и очистки индивидуальных соединений - экстракция, кристаллизация, перегонка, возгонка, - из природных источников в этот период были выделены десятки новых индивидуальных органических веществ — мочевина, маннит, аспарагин, никотин, глюкоза, хинин, хлорофилл, фенол, бензол, пиррол… Кёнсу действительно пытался все тщательно записывать, отвлекаясь от назойливых мыслей, но вскоре бесконечная строчка перечисления органических веществ начала казаться второкурснику бессмысленным набором иероглифов. Серьезно, мочевина — ну что за странное наименование? Наверняка она завидовала соседнему фенолу, чья пара знаков составляла вполне удобоваримое название. До принялся постукивать кончиком карандаша по тетрадному листу, намереваясь попасть в ритм с тиканьем настенных часов, чья минутная стрелка улиткой тащилась по циферблату. Время тянулось неспешно, а сердце Кёнсу разрывалось от переполняемых чувств. Удивительно, как получалось сохранять спокойствие, изображая легкую скуку на лице, когда внутри поочередно вспыхивали вулканы, растекаясь обжигающей лавой в груди. Второкурснику чудилось, что звук его глупой, неистово колотящейся мышцы слышно в радиусе нескольких километров. И карета «скорой помощи» срочно спешит помочь несчастному, приручить тахикардию, но До уже самостоятельно понял — единственным лекарством будет переселение на постоянное место жительства в какую-нибудь дружественную галактику. Ведь в этой все вокруг предательски твердило «Ким Чонин». А тело и разум Кёнсу охотно откликались. Он опять допустил ошибку, за которую скоро наверняка придется расплачиваться. Позволил эмоциям взять верх над здравым смыслом — До явственно видел наблюдавших за его жизнью незримых зрителей, качающих головой и причитающих, что наивный мальчик так ничему и не научился. Открылся, доверился обольстительному чониноиду — оставалось только ожидать, как скоро настанет Тот Самый Момент. Очередная свадьба, переезд в другой город, работа, возвращение на свою родную планету чониноидов — что-нибудь, к чему Кёнсу хотел бы подготовиться заранее. Скупить в ближайшей аптеке месячный запас исцеляющего скотча для разбитого сердца. Ким Чонин был чересчур крупным выигрышем для До Кёнсу, которому всегда везло, как утопленнику. Прозвучал долгожданный звонок, означающий окончание лекции, и второкурсник сорвался с места, поспешно распихав свои записи по отделениям рюкзака, одновременно уговаривая себя, что написанное в углу тетрадного листа слово «Чонин» обусловлено необходимостью пробной росписи новой ручки. Профессор Хван с улыбкой покачал головой и ворчливо протянул «эх, молодежь», тогда как сам собирался минут через десять отведать удивительно вкусного жаркого госпожи Квак, в которое влюблен чуточку меньше, чем в саму хранительницу студенческой столовой. Кёнсу заметил Чонина, одетого в светлые джинсы и футболку с ярким принтом, около университетских ворот, расслабленно привалившегося спиной к входной калитке, остановился и перевел дух. Он стоял там не один, а в компании миловидной студентки-первокурницы, Суджон — местной спортсменки и активистки. Она заливисто смеялась, поправляя темные локоны, и не сводила с Кима блестящего взгляда. А Кёнсу, успев выстроить в голове аналитическую сравнительную цепочку, пришел к неутешительному выводу, что они хорошо смотрятся вместе. Миниатюрная, хрупкая Суджон и высокий, стройный Ким — как ни посмотри, гармоничная парочка. И, самое главное, нормальная. Быть может, однажды Чонин полностью очарует девушку вроде нее — улыбнется одной из своих чониноидных ослепительных улыбок, взмахнет курчавыми волосами, обнимет крепко и собственнически. Отведет ее на закрытую для всех остальных крышу университетского кампуса и поцелует. Нежно и ласково, скользя пальцами по тонкой шее. И это было бы правильным поступком. Тем, у какого есть будущее, определенная сюжетная канва и равномерное развитие событий. Но Кёнсу до дрожи в груди и колючего комка в горле не хотел этого. Упираясь и отталкивая неестественные мысли, не разрешая себе Кима, он в то же время не смел представить его с кем-то еще. С кем-то, кроме До Кёнсу — второкурсника естественных наук, неудавшегося певца, перспективного сорокалетнего одиночки-кошколюба, который умудрился за пару месяцев по уши втрескаться в дурацкого чониноида. Успел влюбиться так, что сводило живот, а дышать приходилось через раз, обжигая легкие тяжелым воздухом. Старший осторожно подошел ближе, сжимая нервными пальцами лямки рюкзака, а младший наконец-то заметил его. Скучающая улыбка превращается в искренне радостную, каштановый упругий завиток на макушке подпрыгнул от его пружинистого шага, и Суджон явно разочарована небрежными прощальными словами. Ким приблизился к До вплотную, тому пришлось вскинуть голову, чтобы столкнуться взглядом с его карими глазами. — Хён! Я ждал тебя так долго! Честное слово, я чуть не прирос задницей к этим воротам. — Вот было бы зрелище. — Тебе совсем меня не жаль? — Немного. — И на том спасибо. Ты же не забыл, что у нас свидание? Щеки Кёнсу окрасились румянцем, он оглянулся и прошипел на Кима, какому наблюдение за смущенным хёном только в радость. — Может, ты еще громче крикнешь? Вон тот мужик за поворотом не услышал, что ты сказал. — Ладно, пойду, сообщу ему лично. — Дурачина. И нечему тут улыбаться. — Прости, не могу. Ты слишком милый, хён. Он улыбнулся, а Кёнсу, давясь воздухом, подумал, что такие вот улыбки нужно запрещать на законодательном уровне. — Так куда мы идем? — прочистив горло, спросил До, старательно уговаривая собственное кровообращение прекратить давать чониноиду новый повод для умилений. В конце концов, столь частое покраснение щек — ненормальное явление. — Знаешь, я целый день размышлял, даже полчаса переписывался с Чондэ-хёном, пока он не заявил, что от всех этих сладких разговоров у него свело челюсть и прогрессировал диабет, — ответил Чонин. — Но, как оказалось, Вселенная сегодня на моей стороне. Сехун после бабулиной ревизии от греха подальше ушел с ночевкой к какому-то Лухану, а сама бабуля продолжила свой крестовый поход — отправилась с проверкой к моей старшей сестре и ее мужу. Поэтому я заскочил в видеопрокат и взял несколько дисков — о космосе, Большом Взрыве, марсианах и тайнах Луны. А еще «Стартрек» и «Звездные войны». И «Интерстеллар». Что-нибудь из этого должно тебе понравиться. Кёнсу предположил, что с Ким Чонином ему будет по нраву смотреть и на голую серую стену, однако его заботило кое-что иное. — Ты приглашаешь меня к себе? — Да. Клянусь, я не замышляю никаких шалостей!

* * *

Старший ожидал чего угодно от комнаты младшего, но увиденное приятно его удивило. Беспорядок вполне приемлемого уровня, пара аккуратно застеленных кроватей, ничем не занавешенное окно и два кардинально отличающихся друг от друга письменных стола. Первый, принадлежащий соседу Кима, Сехуну, радовал своей педантичностью — предметы находились на своих местах, бумажка к бумажке, ручки разложены по цветам, а лекционные тетради с учебниками — по мере востребованности. Чонин на это, поморщившись, заметил, что сосед просто поддался всеобъемлющему влиянию бабушки Ким. В отличие от родного внука, стол которого представлял собой первозданный хаос во всем его великолепии. Коробки с дисками, тетрадные листы с записями, ручки, недоеденный бутерброд, нотная тетрадь и больше десятка фотографий, сунутых в цветные рамки. До невольно улыбнулся, с любопытством разглядывая моменты жизни младшего, запечатленные на пленке, пока хозяин комнаты возился на кухне. Как выяснилось в ходе исследования, у Чонина имеется чертовски много родственников. А еще он с самого детства занимался танцами — среди коллекции нашлось фото десятилетнего смуглого мальчишки, сжимавшего в руках победный сертификат, выигранный на каком-то танцевальном конкурсе. У Кёнсу, напротив, в комнате стояла всего одна припавшая пылью фотография в сухой сероватой рамке — он рядом с отцом на его школьном выпускном. Тогда у До-старшего что-то не ладилось на работе, он опоздал на вручение дипломов и посчитал, что скупого «поздравляю» вместе с памятным снимком будет для сына вполне достаточно. А спустя неделю после этого До на пару с Чондэ отправился в Сеул штурмовать университетскую вступительную компанию, по сегодняшний день поддерживая с отцом связь исключительно по телефону или посредством банковских карточек. И осознавая всю горечь ситуации только вот так, натыкаясь носом на чью-то веселую, большую семью. Неудивительно, почему Чонин со своей манерой общения, открытостью кажется инопланетянином; До-старший не раз пренебрежительно заявлял, что поддаваться эмоциям — последнее дело. Странный чониноид — абсолютный антоним принципов отца Кёнсу. А второкурсник отчаянно желал сделать Кима синонимом своей жизни, увеличив количество рамок фотографий с бедной одной до первого десятка. — С чего начнем просмотр? — отвлек До от мрачных мыслей вернувшийся из кухни, загруженный разной шуршащей снедью Чонин. Он плюхнулся на пол, притянул к себе ноутбук, проворчал на его медленную загрузку, параллельно жуя соленый крекер. Кёнсу не успел перестать умиленно улыбаться действиям младшего, когда тот повернулся к нему и застыл. — Хён, не доводи до греха. Я действительно собираюсь посмотреть хотя бы один фильм полностью. — В смысле? — недоуменно спросил До, пробуя определить проблемы своего лица при помощи размытого отражения в дверце шкафа. — Как-нибудь объясню, — обнадеживающе пообещал Ким, запустив фильм и отодвинувшись от экрана дальше, упираясь спиной в кровать соседа. Кёнсу вел решительные дебаты с разумом, запрещающим ему нагло усаживаться рядом с Чонином, но он все равно это сделал, скромно замерев в нескольких сантиметрах от младшего. Не сумел удержаться от соблазна, осторожно разглядывая его профиль, пока первокурсник пытался серьезно внимать словам диктора, вещающего что-то о магнитном поле Земли. От него приятно пахло цитрусовым кондиционером для белья, мятным шампунем и сырными крекерами, и старший боролся с желанием подцепить пальцем давно грезившийся ему каштановый завиток волос над чониновским ухом. А затем — уткнуться носом в теплую шею, без конца вдыхая запах апельсинов. И пусть он в следующий же миг после подобной дерзости скончается от разрыва сердца — плевать. Ким Чонин того стоит. До с усилием перевел взгляд на экран, вникая в сюжет документального фильма, ведь Ким уже спешит задать первый вопрос. Они дискутировали на протяжении всех сорока пяти минут о том, может ли существовать на Луне органика и скоро ли там отстроят лунные станции как в «Mass Effect», пока младший не включил следующее кино. И под его размеренное повествование Кёнсу благополучно заснул. Вероятно, сказался утренний факультатив и беспокойство последних дней — старший практически не спал, стараясь переварить все слова, сказанные Чонином на крыше университетского корпуса вчерашним вечером. Он верил и в то же время не верил Киму. Собирался начать разъясняющий разговор, дабы расставить все по полочкам, и боялся рушить эту новую, хрупкую связь, образовавшуюся между ними. Невообразимо хотел младшего себе полностью, и мысленно бил себя по голове за малейшую собственническую мысль в отношении первокурсника. До Кёнсу или Ходячая Противоречивость.

* * *

Старший проснулся резко, распахнув глаза и вскочив с места. Он обнаружил свое тело лежащим на кровати, заботливо укутанным в плед. Из приоткрытого окна доносился размеренный треск сверчков, и потемневшее небо, около горизонта пока еще окаймленное светло-серой полосой, намекало на наступление сумерек. Погасший экран ноутбука отблескивал черным прямоугольником в свете желтоватой лампочки крохотной общей прихожей. Чонин находился там же, балансируя на одной ноге в попытке бесшумно натянуть на ногу кроссовок. — Куда ты? — произнес сиплым голосом Кёнсу. — Скоро вернусь, хён. Совсем забыл, что не купил одну важную штуку. Проголодаешься — в холодильнике, вроде бы, есть что-то съедобное, — торопливо ответил Ким, поспешно обувшись и продолжая стоять к До спиной. — Я был бы рад, если ты дождешься меня, но захочешь уйти — просто сильней хлопни дверью. — Чонин, что-то случилось? — Нет-нет. Все отлично. Мне действительно нужно купить… — Знаешь, как поступил бы Тим Рот на моем месте? Сказал бы, что ты лжешь. — Хён… — Посмотри на меня. Младший сдавленно и тяжело выдохнул, поворачиваясь и кидая нечитаемый взгляд в сторону Кёнсу. Взъерошил волосы и опустил голову вниз, рассматривая единственный надетый правильно кроссовок. До почувствовал напряжение, волнами исходящее от Кима, однако спросонья не мог сообразить, что могло стать его причиной. Неужели Чонина по-детски рассердило то, что он заснул посреди просмотра фильма? Так он вполне мог пихнуть в бок локтем, прибавить громкость воспроизведения или издать какой-либо шум, помешавший бы старшему преспокойно дремать. Это было бы вполне подходящим под взбалмошный характер младшего. А уж никак не укутывание хёна в плед и не побег из собственной комнаты общежития непонятно куда и зачем. Подобное выглядело намного подозрительней, чем если бы Ким гаркнул что-нибудь на ухо разморившемуся второкурснику. Кёнсу поерзал на кровати, отбросив в сторону ненужное покрывало, и опустил ноги на пол. Он взволнован и обеспокоен, потирая взмокшими пальцами шею. Пусть он заставил Чонина посмотреть на него, теперь он совершенно не знал, как продолжить разговор. Как заставить его сказать правду. На мгновение у До в голове промелькнула совершенно тупая мысль, что младший намылился на свидание, поэтому и конспирировался от него, но, в таком случае, ситуация становится еще запутанней. Раз свидание, тогда Кёнсу тем более не должен преспокойно спать в комнате первокурсника. И как быть с теми его словами? «Ты мне нравишься, хён». Старший чувствовал — тот самый момент наступил. Без прелюдий, выяснений отношений и подходящего антуража. Все решится в маленькой комнатке общежития Сеульского университета, в чьих стенах наверняка происходило немало судьбоносных разговоров. Просто тускловатая лампочка прихожей, требующая замены, стрекот сверчков за окном, непонятный Ким Чонин и До Кёнсу, занесший воображаемую ногу перед шагом в неизвестность. Чувства к Чанёлю он сравнивал с Марианской впадиной, а отношение к младшему чудилось ему прыжком из бесконечного космического пространства обратно на Землю. Без скафандра, без страховочных тросов, сквозь атмосферные слои, сгорая и плавясь. — Чонин… — Ты мне нравишься, хён, — оборвал его на полуслове Ким. — Мне нравится твое лицо, огромные глаза, голос, смех, постоянное ворчание и скептицизм. Твой чудной юмор, твоя любовь к космосу и, с недавних пор, твои ноги в обтягивающих джинсах. Все это нравится мне так сильно, что пришлось соврать о магазине только ради того, чтобы остыть на улице после разглядывания спящего тебя. Знаю, звучит ужасно. — Но почему… — Ты ведь боишься, верно? В прошлом произошла какая-то отвратительная хрень, из-за какой ты закрылся ото всех, спрятался за ворчанием и книжками. Ничего не рассказываешь о себе, отмалчиваешься или переводишь разговор на другую тему. Ты никому не доверяешь, — Чонин горько усмехнулся, — особенно мне. Уверен, ты не поверил всему тому, что я сказал вчера на крыше. Судя по твоему выражению лица, я прав. Посчитал все глупостью странного донсэна, который должен просто найти себе девушку, так? Кёнсу молча слушал внезапный чониновский монолог, поражаясь его прозорливости. Парень смело озвучивал то, над чем изо дня в день мучительно размышлял старший, тщательно разбирая собственные мысли на мелкие составляющие. Оказывается, первое, в чем он ошибся — в показной легкомысленности младшего. — Прости, но этого не будет, — тем временем продолжал первокурсник. — Я от тебя не отстану, хён. Потому, что ты нравишься мне. А ты боишься. Боишься меня, себя, окружающих. Слишком много страхов для одного До Кёнсу, как по мне. Тот ушастый переросток что-то сломал в тебе, хён, но я собираюсь поломку починить или выстроить заново. Но ничего не выйдет, если нет взаимности. Карие глаза Кима горели категоричностью из-под кудрявой челки, однако пальцы в волнении вцепились в кромку карманов светлых штанов. Сердце До тяжело бухало в груди, заглушая окружающие звуки и возможные раздумья, концентрируя все внимание исключительно на последнем вопросе младшего. Решающем и окончательном, ответ на который станет точкой невозврата — полнейшим разочарованием Чонина в трусишке-хёне или разрушением заградительного бастиона До, что сделает его сердце и чувства вновь уязвимыми для одного-единственного человека. Того самого Ким Чонина, на чье признание Кёнсу даже в самых смелых мечтах не рассчитывал, собираясь как минимум следующие полгода возиться с горькой безответностью. Взгляд первокурсника обжигал невысказанными чувствами и выжидательностью, терпеливостью в отношении замолчавшего хёна. Кёнсу казалось, будто разновозрастная династия Ким скопом глядела на него со снимков в ожидании ответа. И До все же решился, отчетливо слыша, как за спиной рвутся на нити воображаемый страховочные тросы и с оглушительным грохотом рушится конечная стена, прежде заботливо ограждавшая старшего от таких вот бездумных шагов. — И ты прости меня, Чонин, — негромко начал второкурсник, набравшись смелости и прямо глядя в глаза Киму. — Но я, правда, влюблен в тебя. Влюблен так сильно, что совсем не знаю, как себя вести. Это нормально? Под твоей кроватью достаточно места? Меня почему-то тянет спрятаться под ней и не высовываться оттуда года два. Кёнсу ужасно хотелось зажмуриться, словно в детстве, когда подобное считалось самым верным действием в непонятных ситуациях. А еще больше хотелось провалиться под землю, и он на самом деле в данный момент искренне полагал, что строители университетских общежитий выполняли свою работу чересчур качественно, ведь пол под ним оставался все таким же крепким и монолитным. Младший после торопливой тирады старшего облегченно выдохнул и начал смеяться — громко, от души и мелодично — привалившись спиной к углу дверного проема. До хотелось бы думать, будто его так насмешила какая-нибудь шутка, но в последние несколько минут шуток произнесено не было. — Ты и правда слишком милый, Кёнсу, — отсмеявшись, выдохнул Ким, а старший впервые услышал собственное имя из его уст — и, черт возьми, почему он не делал такого раньше? — Это абсолютно нормально, — продолжил Чонин, как обычно, незаметно оказываясь рядом и прижимая горячую ладонь к щеке До. — И это тоже нормально, — он наклонился и поцеловал Кёнсу, в глубине души желавшего губ младшего слишком долго. Поцелуй медленный и неторопливый, отличающийся от тех вчерашних неловких касаний на крыше — уверенности у первокурсника не убавилось, но ее в неприкосновенных запасах как-то отыскал До, осмелившись робко обнять Чонина за талию, притягивая к себе ближе. А тот и не был против, ни на секунду не прекращая нежно обхватывать губами губы старшего, осторожно удерживая его лицо в теплых ладонях. Происходящее было слишком хорошим, чтобы являться правдой, но Кёнсу за прошедшие пару месяцев так устал выискивать в поступках и словах странного чониноида какой-нибудь подвох, что, в конце концов, усмирил приступы паранойи. Его сердце и так уже успешно огибало первый атмосферный слой после прыжка прямиком к Ким Чонину, поэтому дополнительных нагрузок просто-напросто оно не вынесло бы. Младший разорвал поцелуй, но не отстранился, мягко прислонившись курчавым лбом ко лбу судорожно дышащего До. Несколько мгновений они обменивались взглядами и обжигающим дыханием, и старшего вело от прикосновений Чонина, когда он поглаживал подушечками пальцев чувствительное место за ухом. — А вот сейчас мне определенно нужно в магазин. Или на пробежку. Или прыгнуть в Ханган, — хрипло засмеялся Чонин, скрывая за шутливым тоном снова наэлектризовавшееся в воздухе напряжение. До полностью разделял его волнение — возбуждение накрыло с головой, колкими волнами прокатываясь по телу и скручиваясь болезненно-тягучим комком внизу живота. На подобное развитие событий никто из них не рассчитывал, но закрыть на все глаза и преспокойно сесть пить чай с печеньем тоже не получилось бы. Кёнсу потянулся за поцелуем, при этом увлекая сомневающегося Кима за собой вглубь комнаты, схватившись указательными пальцами за петли на его джинсах. Чонин что-то промычал в губы старшего, послушно пошел за ним, пока не уперся ногами в бортик собственной кровати. Препятствие его отчасти отрезвило. — Я буду выглядеть полным кретином, но я не хочу так, — произнес, останавливаясь и обхватывая ладонями подрагивающие руки До. — Мы же не герои дебильной дорамы, когда после выясняющего разговора они просыпаются на утро в одной постели. Да, я безумно хочу этого, и, скажем прямо, мне удается себя сдерживать, только представляя госпожу Квак в латексном белье вместе с красным подносом в качестве орудия пытки. Не смейся, хён! Я хочу тебя в своей постели, но… не так сразу. — Ким Чонин, — строго начал Кёнсу, что тот от неожиданности испуганно дернулся. — Прекрати это. — Что? — Прекрати влюблять в себя еще больше. Ты точно не инопланетянин? — старший демонстративно осмотрел кудрявую голову в поисках каких-нибудь антенн или передатчиков пришельцев. Ему не верилось, что подобное могло происходить на самом деле. Месяц назад он серьезно размышлял над тем, какое количество корма станет оптимальным для среднестатистической кошки, каких у него к сорока годам наберется штук пять, не меньше. А сейчас он дрожал в объятиях парня, в которого накрепко втрескался, и тот умудрялся быть еще более замечательным, чем кажется, хотя данный параметр давно пересек все мыслимые отметки. Чонин рассмеялся, быстро целуя До в кончик носа. — Тогда… я в магазин? — Нет. — Хён… — Останься со мной. Мы немного… Свистящий шепот Кёнсу послал целые роты, если не дивизии мурашек по телу Чонина, и он позволил себе на некоторое время расслабиться. Отдаться тому самому чувству, надолго поселившемуся в его сердце из-за встречи с очаровательным ворчливым хёном, в чьих огромных глазах он безвозвратно потерялся пару месяцев назад. Он снова приник губами к губам старшего, в этот раз целуя куда страстней и жарче, и распалился еще больше, слыша нежный, негромкий стон Кёнсу. Столь тихий, и Чонин невыразимо захотел услышать его вновь, дабы точно знать, что ему не показалось. А бледные щеки До налились стыдливым розовым румянцем, но он ничего не способен поделать. Пухлые губы Чонина чересчур желанные, чтобы сдерживаться. Он наконец-то сделал то, о чем давно мечтал — зарылся пальцами в мягкие волосы младшего, пока его губы заняты поцелуем с ним. Они аккуратно легли на узкую чониновскую кровать, не отрываясь друг от друга и переплетясь ногами. Чонин тесно обнял Кёнсу за талию, стирая остатки расстояния, другой рукой ведя по его гладкой щеке невесомую, щекотную линию, не осмеливаясь заходить дальше воротника рубашки старшего. Запрещая себе пересекать собственноручно установленные границы. Сердце Кёнсу трепетало и рвалось из груди, заходясь в приступах щемящей нежности. Хотелось сказать так много и не говорить совсем ничего, обмениваясь одними лишь поцелуями, объятиями и дыханием. Чонин невероятно трогательный в его романтических принципах, но старший отчаянно желал разрешить себе чуточку больше. Почувствовать Кима, запомнить его. Кёнсу не покидало ощущение невозможности, ирреальности происходящего, а еще дурацкая убежденность, что вот-вот, через пару минут Чонин исчезнет. Растворится в теплых весенних сумерках или спрячется за горизонтом вслед за уходящим солнцем. Поэтому он спешил урвать себе как можно больше ощущений вперемешку с воспоминаниями. Его дрожащие бледные пальцы, схватившиеся за край чониновской футболки, были остановлены горячей смуглой рукой, а губы младшего трепетно прикоснулись к покрасневшей скуле. Каряя радужка его глаз теперь непроницаемо черная; он несколько секунд вглядывался в черты лица Кёнсу, смазанные в серых оттенках, ища ответ на негласный вопрос или поддержку следующим действиям. Кажется, старший давно позволил ему все, чего он только пожелает. Чонин прикрыл глаза, глубоко вдохнул воздух крохотной комнатки, пахнущий смесью цитрусовых, мяты и Кёнсу; чем-то терпко-сладким, но упоительным. Его ресницы в волнении подрагивали, и второкурснику жутко хотелось почувствовать их поцелуями. — Прикоснись ко мне, — хриплый шепот пробрался прямиком под кожу, ущипнул за нервные окончания и выбил весь воздух из легких. Чонин отважился. Ловкие, длинные пальцы по одной расправились с пуговицами рубашки Кёнсу, пока он снова и снова целовал его. Взору предстала мягкая, белая кожа шеи — на вкус она соленая и отдает ягодным гелем для душа. Младший успешно справился с половиной пуговиц, медленно приспуская темную ткань с плеч старшего, обнажая их — на правом обнаружились три родинки, объединенные в незримый треугольник. Чонин прижался к ним влажными губами, окончательно для себя решая как-нибудь отыскать остальные треугольники, фигуры или созвездия из родинок на теле Кёнсу. Старший лег на спину и рвано выдохнул, не в силах сдерживать очередной едва слышный стон, а младший продолжил борьбу с его рубашкой, плавно скользя языком по гладкой коже. С удовольствием слыша, с какой силой колотилось его сердце, звучащее оглушительно в тишине сумерек. Пожалуй, с ним соперничать могло исключительно сердце самого Чонина, подскакивающее прямиком к горлу из-за накатывающих ощущений. Из-за настолько очаровательного Кёнсу. А ведь он всю свою жизнь искренне считал себя натуралом. До тех пор, пока один необыкновенный хён за шестьдесят дней не перевернул его прежние представления с ног на голову. Не сделал с ним то, чего Ким никогда прежде не испытывал — накрепко засел в его мыслях и слева в груди, по ту сторону ребер. И он без особых проблем смирился с новой данностью, воспитанный на идеалах бабулиных старых романтических мелодрам и железобетонного мнения, что любовь к полу не подвязана. А то, что это была она, Чонин не сомневался. Не спешил раскрывать всех карт перед старшим, собираясь знакомить его с ворохом своих чувств постепенно. Потом, со временем. Сначала необходимо избавить Кёнсу от глупого заблуждения, даже сейчас робкими вспышками мелькавшего в глубине его черных глаз. Страха, будто он неправильный и подобное не для него. Наконец рубашка была расстегнута полностью, а кончики смуглых пальцев касались впалого живота, обводили щекотными кругами острые косточки таза, пока губы всецело заняты исследованием бледной кожи. Около темнеющего соска обнаружилась еще одна крохотная родинка и Чонин обласкал ее языком, заставляя Кёнсу под ним прерывисто выдыхать и сладко постанывать, возя затылком по примятой подушке. Старший терялся в ощущениях, в эмоциях, окончательно и бесповоротно потерялся в Ким Чонине. Он потянулся руками к его футболке, и младший позволил стянуть ее с себя через голову, отбросив в сторону кровати соседа. Кёнсу теплыми ладонями изучал его смуглое тело, скользил по упругим мышцам живота, прижимая их к бокам и робко касаясь подушечками пальцев темных сосков. Ненадолго повисло молчание. Оба старались запомнить каждую деталь, любую мелочь: морщинки около бровей, игру теней на щеках и ключицах, трепет дыхания и нежные стоны. Чонин устроился меж разведенных ног Кёнсу, упираясь локтем в кровать, и они опять целовались — неспешно, ласково, но с опасным отголоском приближающейся страсти, с какой вряд ли смогут справиться. Младший оторвался от губ старшего, разглядывая его из-под полуопущенных век; он полагал, что во всей Вселенной нет ничего прекрасней, чем раскрасневшийся, взъерошенный Кёнсу. И желание сообщить это столь сильно, а в глазах старшего все еще скрывалось так много неуверенности, посему Чонин не выдержал. — Ты такой красивый, Кёнсу, — прошептал, проводя кончиком носа по изгибу бледной шеи. Того прошибло током, и он подавился воздухом. — Чонин… — Ушастый переросток — самый настоящий кретин, раз упустил тебя, — промычал младший в округлое плечо, не оставляя в покое треугольник родинок. Старший секунду раздумывал, а потом начал тихонько посмеиваться, обхватывая руками смуглую крепкую шею. — Я рад, что тогда на лестнице оказался именно ты, — выдохнул он в губы Чонина, улыбаясь. — Я рад, что тогда в очереди в столовой передо мной оказался именно ты, — младший поцеловал улыбку Кёнсу, намереваясь как можно скорей приобрести эксклюзивный безлимитный абонемент на такие вот улыбки старшего, принадлежащие только ему одному. А тот понял — возбуждение достигло определенной точки, и трезво соображать выходит все сложней. Он полностью поддерживал Чонина во мнении, что им еще не стоит переходить к чему-то серьезному, однако тело считало по-своему — внутренности сводило приятной судорогой и низ живота становился горячей с каждой секундой. Младший с отчаянием в глазах смотрел на старшего и порывался встать, разорвав объятия, но не получалось из-за чужой сильной хватки. — Кёнсу, позволь, я… — Давай руками, — быстро выпалил Кёнсу и смешно зажмурился, думая, что умереть со стыда в следующую секунду было бы просто идеальным вариантом развития событий. — Руками? — переспросил Чонин, а потом понимание разгладило черты его лица. — Ладно, — нервно выдавил он из себя, упираясь взмокшими ладонями по обе стороны от плеч старшего. Он лег на бок, лбом ко лбу с Кёнсу, не разрывая зрительного контакта с ним, едва не соприкасаясь кончиками носов. Взгляды зеркально отображали неуверенность обоих, переплетенную с предвкушением. И желанием. Чонин перехватил инициативу старшего, уже было потянувшегося к собственным штанам, махнув головой. Это станет первым шагом. Длинные пальцы нежно провели плавную линию по бархатной коже, огибая пупок и остановившись около кромки брюк. Кёнсу задержал дыхание, отвлеченно рассматривая морщинку меж чониновских бровей. Минутная заминка, и рука продолжила путь вниз, одновременно стягивая штаны вместе с белым бельем с бедер старшего. Чонин пытался не думать слишком долго об этих бедрах — не хватало еще позорно достичь разрядки прямиком в штаны, как прыщавый школьник. Но все же не без удовольствия отметил, что и на одном из них чернеет россыпь трогательных родинок — и Чонин непременно уделит им особое внимание. В следующий раз. Кёнсу судорожно выдохнул, аккуратно приподнял рукой голову младшего и увлек в поцелуй, отчасти нетерпеливый, пока тот непослушными пальцами стягивал свои джинсы в область колен, примерялся и обхватывал оба члена рукой. Они синхронно протяжно простонали в губы друг другу, чувствуя — конец чересчур близок. Перевозбуждение, неловкие признания и бесконечные поцелуи давали о себе знать, и буквально через пару минут размеренных движений наступила оглушительная развязка. У Чонина перед глазами плясали разноцветные круги, его рука липкая, а лоб покрылся испариной, но он совсем не против провести так оставшуюся вечность. Ведь разгоряченный и раскрасневшийся Кёнсу уткнулся носом в его шею, касаясь сухими губами кожи, и шептал что-то неразборчиво нежное. А прежде беззвездные сумерки за окном комнатки общежития развеялись объявившейся на небосводе яркой звездой.

* * *

Он понимал, что так себя ведут только извращенцы, но не мог прекратить разглядывать безмятежно спящего младшего. Кёнсу проснулся резко, из-за громкого звука хлопнувшей где-то двери, и улыбнулся, слыша по левую сторону тихое сопение. Чонин невероятно красив сейчас. Лунный свет отбрасывал причудливые тени на его скулы и ласково скользил по его обнаженной смуглой спине; Кёнсу повторил этот путь, невесомо проводя кончиками пальцев по выступающим позвонкам, обводя соблазнительные ямочки на пояснице. Теперь, даже если младший вернется на свою чониноидную планету, у него останутся все эти воспоминания. Но, для начала — старший его никуда не отпустит. Кёнсу перевел взгляд с Чонина на яркое звездное небо, безошибочно угадывая в созвездиях Большую и Малую Медведицы и улыбаясь собственным мыслям. — Знаешь, ты выглядишь одновременно сексуально и необычно, — донесся до него чересчур уж бодрый голос Кима как для того, кто секунду назад видел десятый сон. Скорее, притворялся, что видел. — Я подумаю над этим. — Мы вместе подумаем, хён. Я тут понял вдруг… мне чертовски холодно, Кёнсу. Что будешь делать? Старший хмыкнул в ответ на хитрую усмешку Чонина, и тут же угодил в его крепкие объятия, пахнущие апельсинами, мятой и, скорее всего, счастьем. В жизни До Кёнсу до сих пор царила абсолютная тишина холодного космоса, нынче разорванная на мелкие ошметки мягким шепотом любимого чониноида.