Тайное влечение

Джим Тиберий Кирк — заноза в заднице «Энтерпрайза». Таково твёрдое убеждение Маккоя. В зад-ни-це. Молодой капитан нахально улыбается, проводит пятернёй по густым идеально уложенным волосам и что-то щёлкает на пульте управления кораблем. Голос натренированный, командующий. Распускает всех до следующего утра. Спок покидает служебный пост первым, как по расписанию. Маккой иногда думает, что остроухий просто хочет поскорее смыться с мостика, чтобы не проводить лишние миллисекунды с этим напыщенным, самодовольным болваном. Затем Чехов, мистер Сулу, Ухура. Разноцветные кнопочки и переключатели ещё пару мгновений мигают, а потом гаснут вплоть до следующей смены. Когда помещения, двадцать четыре часа в сутки переполненные народом, хоть ненадолго пустеют, Джим покидает протёртое капитанское кресло и идёт — куда бы угодно — в медотсек, где скрупулёзно перечитывая истории болезней, ждёт человек, который ненавидит его больше всех на свете. — Боунс, — выдыхает Джим, когда, припечатав доктора к стенке, впервые за весь день касается пересохшими от жажды губами его шеи, медленно, но верно подбирается всё выше и выше. Затем целует его сначала в уголок губ, вызывая не то хрип, не то едкую усмешку, а потом — жадно впивается в чужие губы, словно дикий, необузданный зверь. Руки по-хозяйски лезут под рубашку, блуждают по спине, просчитывают позвонки, спускаются к животу. Пальцем обведя ямочку пупка и слегка надавив, Джим, не разрывая поцелуя, уже готов на ощупь, как и всегда, расправиться с ремнём на медицинских брюках, когда Маккой резко, так, что тот чуть ли не падает навзничь, отталкивает от себя «прилипшего» Кирка, вертя перед заплывшими похотью глазами блестящим ножиком. — Если ты не прекратишь, я этот скальпель тебе в глотку воткну, — шипит Боунс, пытаясь перевести дыхание, но ловкие пальцы капитана быстрее: они уже шарят у того в белье, и острый предмет сам собой вылетает от неожиданности из трясущихся от предвкушения рук, звонко падая наземь. Леонарду нравится. Он не хочет этого признавать, всячески сопротивляется, но тело само выдает его, само поддаётся на ласки горячих рук, даёт им право бродить в самых запретных местах. Сжимать и разжимать давно налившийся кровью напряжённый пульсирующий член, вжиматься в его тело своим, терять голову от резкого запаха вазелина, который Кирк так старательно растирает в ладонях, заставляя доктора изнывать от удовольствия как какую-то девчонку. Бывает, конечно, что эта девчонка вытворяет с ним такие вещи, что экипажу никогда не стоит о них знать, но чаще всё сводится к тому, что Джим — главный, Джим — капитан, а значит, он всем командует. И даже этим. Кирк может за один такой заход снести капельницу или разбить парочку настоек, потому что, видит Бог, мозг у него в такие моменты действительно отключается, отдавая привилегию другому органу, и Маккой как обычно будет искать самые что ни на есть глупые отговорки для сотрудников, как например, почему в помещении стоит жуткий запах разлитого спирта и куда, наконец, уходит целая коробка вазелина за неделю. Кирк каждый раз переходит дозволенные границы, Маккой не устаёт в этом убеждаться. Это, если честно, уже вошло в ритуал. Он повторяется день за днём, неделя за неделей. Разумеется, такой распорядок не устраивает обоих: Маккоя — потому что слишком часто (а он, на секундочку, уже не молодой мальчик), Кирка — потому что редко. Да и, к тому же, риск, что кто-нибудь узнает про не совсем обычные отношения капитана с его подчинённым, слишком велик. Боунс каждый раз молится, хоть бы никто не услышал, чем они там занимаются с Кирком после смены, и, кажется, это работает. Даже Спок со своей незатейливой телепатией ни о чём не догадывается. Или догадывается, но ничего не говорит. Так даже лучше. В одно предрассветное утро Боунс, убирая остатки разбитого весьма курьёзным способом стекла, размышлял о том, как, должно быть, здорово быть капитаном. Отдавать приказы, планировать атаки на чужие корабли, ставить Спока с его заумными фразочками на место. Разумеется, он и сам в этом принимал участие и не раз, особенно ставил Спока на место. Хотя, наверное, это всё-таки вулканец призывал его к порядку. Однако, капитан… Это также и большая ответственность за весь экипаж. Это возможность пожертвовать собой ради спасения, допустим, простого инженера. И Кирк, этот заносчивый, болтливый и самовлюблённый засранец, как никто другой справляется с этой ролью. Кстати о нём. За целый день Джим не отправил ни одного развратного сообщения. Да что там — вообще ничего. Пусто. Боунс ссылается на работу и на то, что вечером кое-кто снова пожалует к нему в отсек, и тогда Леонарда придётся отдирать от стенки всей командой, но этого не случается, и тогда в голову лезут странные мысли, отгонять которые уже не приходится. Джим наигрался. Боунс его уже не возбуждает, или что-то в этом роде, так что пора искать замену. Глупо, глупо было верить, что секс в полвторого ночи, когда никто не видит и не слышит, принесёт свои плоды. Маккой хмурит брови: вот так оно и бывает. Конечно, это далеко не доказательство. Честное слово, у кого не бывает загруженных будней, что даже встретиться в соседнем коридоре по пути на смену не получается? Но и сам Боунс, если честно, инициативы не проявляет. Даже не узнает у того же Спока, всё ли в порядке с его капитаном. Его капитаном. Противно до тошноты. За три дня без Джима на лбу пролегают глубокие морщины, зато продуктивность растёт, и запасы некоторых средств уменьшаются не так стремительно, пока однажды Маккоя не просят подняться на мостик. Кирк встречает его рассеянным взглядом, упирающимся куда-то в переносицу. На нём черный джемпер, а руки сложены на груди как бы в выжидательном жесте. Извинений хочет? Не дождётся. Люди вокруг работают, бегают. Чехов что-то болтает на своём родном языке, Ухура записывает какие-то координаты вместе с Сулу, Спок… Спока нигде нет, да и это не важно. По крайней мере, не в данный момент, когда Джим нагло хватает Леонарда за руку и утаскивает за собой в дальнюю часть мостика, пока тот пытается сопротивляться, ворча что-то под нос. Он заталкивает его в какую-то крохотную каюту, где из света горит лишь одна доисторическая лампочка, и заходит следом. — Ну, и куда ты меня приволок? — всплёскивает руками Боунс, когда дверь захлопывается. Помещение совсем маленькое, с низким потолком, и, учитывая, что до середины завалено каким-то барахлом вроде использованных двигателей и аккумуляторов, развернуться здесь совсем негде. — Раздевайся, — говорит Джим, дергая молнию на медицинском халате. — Что? — Раздевайся, — повторяет капитан, стягивая с доктора одежду. — Я прочитал, что секс на рабочем месте повышает эрекцию. Боунс вскинул брови. — То есть, три дня ни слуху ни духу, а сейчас решил меня хорошенько отделать в этой душной каморке? — он с усердием не отвёл взгляда от капитана, который в свете одной-единственной жёлтой лампы выглядел намного сексуальнее, чем в хорошо освещённом отсеке. — Не буду. Боунс сбросил с себя руки Джима, которые едва приступили к синей рубашке. Да будь он хоть трижды капитаном звёздного корабля, Маккой бы ни за какие коврижки не дал бы себя отыметь в какой-то подсобке. Уж лучше вообще без секса, чем так. К тому же, на то есть причины. — Это ещё почему? — Джим Кирк озадаченно поглядел на свои ладони, затем на Боунса. У того заблестели глаза. — Да потому! — взбесился Маккой. — Кирк, ты правда не понимаешь, что происходит? Ради всего святого, не заставляй меня рассказывать тебе всё, что я думаю. Что-то острое впилось в бедро, когда Боунс захотел сместиться левее, чтобы, наконец, разглядеть в темноте лицо Кирка. Вскрикнув от боли, он нащупал под собой угол какой-то мебели. — Расскажи мне всё, что думаешь. Маккой горько усмехнулся, потирая ушибленное место. Это был стол. — Тебе рабочего дня не хватит меня выслушать, дружище, — он облокотился на стенку за спиной, давая понять, что разговор будет долгим. — Тогда вкратце: в чём дело? — Джим придвинулся ближе, оперевшись рукой о стену. — А дело в том, Джим, что я для тебя всего лишь развлечение на одну ночь, — вполголоса сказал он, затем добавил, — единственный, кто даёт на этом звездолёте. — Если бы я так считал, — с враждебно сдвинутыми бровями произнёс Кирк, — то просто бы трахал тебя. Боунс заметил, как тот стремительно сократил прежнее расстояние между ними. — А разве ты не просто трахаешь меня? — с иронией поинтересовался он, за что был сразу же одарён презрительным взглядом. — Нет, — отрезал Джим. — Еще прелюдии. — Куда уж без них, — Маккой недовольно фыркнул, удивляясь, как порой Кирк может выйти сухим из воды даже в такой ситуации. — Слушай ты, ворчливый старикашка. Мы вместе уже полгода, забыл? «Старикашка» из его уст больно резануло Маккоя по ушам. — Не забыл. — Тогда что тебя смущает? Пусть все знают, кто тебя имеет по ночам в твоей конуре. — Я взрослый человек, Джим, — отчеканил Боунс. — Это просто неприлично. — Кто это у нас заговорил о приличии? — прищурился Кирк, невзначай напоминая про тот случай, когда Боунс воспользовался горлышком пустой ампулы из-под пенициллина не по назначению. Маккой повел плечом: было-то всего один раз. — И вообще, — выдохнул Джим, как будто долго собирался с мыслями, — ты не единственный, кто даёт на этом звездолёте. А если тебе что-нибудь не нравится, можешь найти кого-нибудь получше. — Проклятье, Джим, я доктор, а не… Джим Кирк, тысячу раз слышавший эту, уже ставшую крылатой, фразу, так устал от бесконечных упрёков и разговоров, что с силой толкнул своего оппонента обратно к стенке, от которой он уже успел отойти на добрые пару дюймов. Ударившись затылком о стальную конструкцию, висевшую над головой (которую, кстати говоря, сначала не заметил), Маккой смачно выругался, и уже хотел было отвесить Джиму хороший подзатыльник, как вдруг капитан прижал его запястья к холодному металлу. — Да заткнись ты уже, — раздражённо цыкнул он на него и, прежде чем тот успел ещё что-то проронить, небрежно поцеловал в приоткрытые губы. На языке — горький привкус соли и лекарств, и (почему-то) апельсинов. Маккой поцелуя не разрывает. Надо бы, но не разрывает. Лишь углубляет, горячим языком исследуя чужой рот, узнавая его совершенно по-другому; может, это всё атмосфера так влияет: полумрак, разрежённый воздух, и холодная сталь кусает голую кожу. В таком месте тело Боунса будто не слушается его, противится. Тёплая рука Джима кажется обжигающей; кончиками пальцев он «случайно» задевает соски под тонкой материей, поглаживает поясницу. Леонард Маккой пытается воспротивиться, когда Джим хлопает бляшкой чужого ремня, но тщетно: он уже внизу. Джим Тиберий Кирк, большая шишка Звёздного Флота, капитан «Энтерпрайза», сейчас перед ним на коленях. Маккой подумал бы, что ему это снится, но это происходит здесь и сейчас. Вряд ли когда-нибудь будет лучше. Так почему бы не насладиться по полной? В конце концов, он заслужил это. Хотя бы за коробку вазелина. Широкой ладонью Джим повёл по животу, спускаясь ниже, быстро разбираясь с брюками и оттягивая полоску трусов. Он большим пальцем ведёт по уже влажной головке и подавляет смешок где-то глубоко внутри: какой же он, чёрт возьми, нетерпеливый. Надавливает, вызывая у Маккоя глухой стон, а затем мягко касается языком. Провоцирует. Он скользит им по всей длине, добирается до яичек, проводит по выпирающей венке. Головка дергается ему навстречу, а член в руке вмиг твердеет. — Хочу тебя предупредить, Боунс, здесь очень хорошая слышимость, — заговорщицки подмигивает ему Кирк, но тот вряд ли что-либо различит в темноте. Маккой закатывает глаза и шумно вздыхает, когда Джим берёт его член в рот, сжимает челюсти, ласкает острым языком, окончательно возбуждая. У Боунса расширяются зрачки, когда капитан прикусывает нежную кожу сильнее, чем обычно. Кирк чувствует, как длинные пальцы неуверенно касаются его головы, переплетаются с пшеничными волосами и направляют его, задают ритм: не слишком быстрый, но и не слишком медленный. «Идеальный» — сказал бы Боунс, но говорить ему сейчас очень нелегко: он лишь хрипло стонет в крепко сжатый кулак, лишь бы снаружи не услышали. Боунс не знает, можно ли умереть от перевозбуждения, но с этим горе-капитаном — раз плюнуть. И вот, когда он уже на грани, а до полного счастья остаётся совсем чуть-чуть, Джим неожиданно отстраняется. Маккой сразу распахивает глаза. — Ты удовольствие получил, теперь моя очередь, — хитро облизнув губы, поясняет Джим. Он стягивает через верх джемпер и кидает куда-то на пол. Пока капитан расправлялся с оставшейся одеждой, Боунс невольно думал, как они после всего этого хоть что-нибудь отыщут в такой темноте. И вот он. Стоит перед ним совсем нагой, подтянутый, скалится во весь рот. Казалось бы, сколько Боунс уже видел это поджарое тело, сколько касался каждой мышцы на нём, проводил ладонями по рельефным изгибам. Сколько — а в ответ тишина, потому каждый раз, как в первый. Тень падает на него, на них, и вдруг в каморке становится тесно, слишком тесно. Джим не без натуги подхватывает Боунса под ягодицы, сминает плоть, сажает на острый край того самого стола и впивается в чужие губы так же по-звериному, как и в медотсеке. Затем, отстранившись и кинув короткий взгляд, протягивает правую руку к чужому рту, пальцы которой Боунс тут же принимается сосать, обильно смачивая слюной. Ей богу, как в первый раз. Джим вытаскивает пальцы изо рта Боунса, чтобы тут же вставить их в него же и подготовить. Тугое кольцо мышц сначала с неохотой принимает их, но затем и второй и третий оказываются внутри. У Боунса выступили бисеринки пота на лбу, сам он, кажется, давно вжался в этот чёртов стол, что-то неразборчиво пыхтя на ухо своему партнёру с каждым движением внутри. Джим, взмыленный до предела, на деле лишь хмыкнул, вынул пальцы и едва хотел войти в Маккоя, как Леонард заявил: — Хочу тебя предупредить, Джим, здесь очень хорошая слышимость. Джим хохотнул громче, чем следовало бы и, поудобнее разведя чужие ноги, медленно ввёл головку в Маккоя. Тот, обхватив чужое тело ногами, прогнулся в спине и гортанно застонал, заставляя капитана загнать свой член на полную длину, шумно при этом выдыхая. Боунс всем телом ощущал, как дрожит внутри него Джим, каким уязвимым он сейчас выглядит, и его просто затрясло от мысли, сколько власти у него над этим человеком. Он делает движение вперёд, насаживается, выжидает. Джим тут же толкается назад, чтобы задать свой собственный темп, какой угодно ему, потому что сейчас он — властитель, он — капитан, он — ведущий. Боунс запрокидывает голову, на шее появляется испарина. Джим толкается всё быстрее, попеременно то придавливая чужой член у основания свободной рукой, то придерживая за бедра, вероятно, надолго оставляя там свои отпечатки. Кирк запыхался, он стонет от феерического удовольствия. Оба слышат, как шлёпает влажная кожа, как скрипит под ними старый стол. Боунс цепляется за плечи мужчины, оставляя на них полумесяцы от ногтей. Сердце заходится в бешеном стуке, плечом коснись — и уже услышишь чужое. Боунс сжимался внутри, и Джим знал: он на грани. Они оба балансировали над пропастью, и сейчас, когда дыхание сбилось, а ритм и подавно, Кирк неуклюже притянул к себе доктора и громко простонал тому в губы, одновременно содрогаясь и кончая. В глазах проносились тысячи галактик, взрывались звёзды, оставляя после себя лишь тёмное пятно. Боунс кончил следующим, когда Джим уже выходил из его тела, небрежно размазывая по животу белые капли семени. Кровь ещё долго продолжала шуметь в ушах. Проходит достаточно времени, когда возвращается рассудок. Джим обнаруживает себя на холодном полу, облокотившимся на лежащий рядом проржавевший двигатель. Боунс так и распластался на том столе, где его оставил Кирк, втягивая воздух, как выброшенная на сушу рыба. Они просто сидят. Молча, пока Маккой, отдышавшись, не называет несколько раз Джима психопатом, а Кирк не усмехается ему в ответ, добавляя: «А сам-то!». Вспотевшие, усталые, они еле находят свои вещи во всей этой кутерьме, кое-как друг друга одевают и — не выходят — вываливаются из каморки. На мостике всё по-прежнему: кто-то носится с паддом, кто-то изучает карты. Чехов напевает «Катюшу», пока рулевой вертит в руках фазер. Даже Скотти из инженерного отдела заглянул. Словом, команда работает. Боунс перекрестился несколько раз под насмешливый взгляд Джима и самыми окольными путями пополз к себе в медотсек. Кирк же плюхнулся в своё кресло и в очередной раз убедился, что у него всё под контролем, что бы там ни говорил этот ворчливый доктор. — Капитан? Голос раздался над самым ухом, и Джим вздрогнул. — Да, коммандер? — Спок стоял прямо за спиной, выразительно подняв одну бровь. Джим исподлобья смотрел на его безэмоциональное лицо, которое означало только одно: душевного разговора на этот раз точно не будет. — Где вы были, капитан? Вы покинули мостик в рабочее время без важной на то причины. Вы понимаете, что это полностью противоречит уставу Звёздного Флота, согласно которому вы должны были предупредить о своём уходе своего первого помощника, то есть, меня? — Нужно было… — замялся Джим, изучая взглядом пол под ногами, — уладить некоторые дела. — В хранилище? «Так вот, что это за каморка была», — подумал Джим. Он почувствовал, как врастает в кресло от одного только взгляда Спока, но затем, взяв себя в руки, выпрямился и гордо заявил: — Да, именно там. — С доктором Маккоем? — не унимался коммандер. — Мы..обсуждали, как идут приготовления к вакцинации экипажа. Спок с недоверием посмотрел на Джима, который, кажется, залился краской в тот самый момент, затем сказал: — Вакцинация? Почему мне ничего не доложили? — Спок, ты же не врач… — покачал головой Кирк, победно ухмыляясь собственной мысли, что трюк прошёл на ура. — Да, но забота о здоровье экипажа входит в мои непосредственные обязанности, сэр. — парировал помощник. — В таком случае, я должен оповестить руководство о профилактических работах на «Энтерпрайзе» как можно скорее. — А они уже знают, — выпалил Кирк, опасаясь разоблачения. — Я предупредил их ещё утром. В медотсеке всё готово, можешь быть спокоен. Вулканец выглядел сбитым с толку, как ребёнок, у которого отобрали игрушку и который вот-вот заплачет. Он пару раз сглотнул, прежде чем выдавить рабочее «так точно» и, развернувшись на пятках, побрёл в направлении навигационного поста. Джим выдохнул — впервые за весь разговор. — И, сэр, — тут же обернулся старпом, как будто что-то забыл, — если ещё будете обсуждать приготовления к вакцинации экипажа с доктором Маккоем, — он помедлил, а сердце Джима резко ухнуло вниз,— советую выбирать помещения с улучшенной звукоизоляцией. Осознание пришло (почти) сразу, когда он оглядел таинственно улыбающийся ему экипаж. Кто-то показывал одобрительные жесты, Ухура со Скотти откровенно смеялись. Даже щёки Чехова слегка зарумянились, когда он встретился взглядом с капитаном. Джим так и остался сидеть в кресле, возведя глаза к небу. Маккой его точно убьёт.