Сказки для мертвых

Меня зовут Грегори Дюран. И я не псих.

1987 год. Лондон. 8.26 a.m.

      «Все звуки доносятся до сознания приглушенным эхом. Психологическая защита? Страх? Много… много лиц. Много… много слов.»       Монументальное здание с куполообразным многоколонным фронтоном из серого мрамора жадно поглощает все пространство, яростно впивая в небо треугольные шапки боковых крыльев.       Тяжелая деревянная дверь. Холодный коридор, украшением которого являются лишь однотипные люстры.       «Зданию больше века. Нет, больше трех столетий. А его отдали для этого.» Парень издает сдавленный смешок. «Благотворительность правительству за хорошую работу? Когда это они делали что-то действительно стоящее такого подарка?»       Коридор нескончаем. Грегори весело замечает, что попал в кроличью яму Льюиса Кэрролла. «А потом мне дадут выбор. Съешь – скажешь правду. Выпьешь – солжешь. Но что бы я ни пил, ни ел, для них все мои слова – прогнивший гриб самой нелепой сказки. Отходят от правил в своей же игре.»       Руки заведены назад. Запястья пылают от режущих кожу наручников. «Почему все боятся их? Почему сейчас они на мне? Я не бьюсь в истерике. Не кидаюсь задушить какого-нибудь прохожего старичка. Каков смысл? Суть. Все очень просто. Я вам расскажу. Вы только присядьте.

Слушайте внимательно.

      Далекий 1912 год. Старинные наручники опустили на полки музеев, в жизнь ворвались привычные нам модели. И вот… Какой толк от них? Чтобы человек «не дергался», как Они любят говорить? Нет-нет. Вы только подумайте. Большая польза будет от того, что ему по башке треснут. Повторно не полезет. Не так ли? Правильно. Тут есть маленькая, психологическая нить. Паутинка в углу – за всеми разумными, логичными умозаключениями.       Наручники созданы для того, чтобы… Чтобы человек почувствовал все свои грехи на собственной «шкуре». Все начинается с простого: принятие. Он перебирает в головешке все, что сделал не так. Соглашается, отрицает – не так важно. Главное – думает. Осознает. Металлические кольца свисают на запястьях. Никакой боли.

Так в чем тогда проблема? А вы послушайте дальше.

      После того, как человек все обдумал, начинается борьба. Мозг сам себя разрушает. В мыслях крутятся те самые грехи. И на каждую секунду наплывают вопросы: «правильно ли?!», «разве надо было это делать?!», «а как это произошло?», «причина». На каждую. Чертову. Секунду. Между этими вопросами и вздох невозможно сделать. Все слишком быстро.       В конечном итоге моральная боль желает высвободиться. Что для этого нужно?       Физическая боль. Она самая, да-да.       Но… бить себя неудобно. Резать? Нечем.       И вот решение!       Человек натягивает наручники. Он сам себя заключает в эту боль. Сам себя наказывает.       Больно ли мне? Больно.       Виноват ли я? Нет.       За что себя наказываю?»       Парень засмеялся.       «Я виноват.»       Пол. Тоже мрамор. Красный. «Давит на совесть наказуемого, заставляя его думать, что он ступает по крови своих жертв. По их боли. Страданиям. Даже не хочется об этом рассуждать. Слишком скучно.»       Парень поднимает голову и натыкается взглядом на спины двух впереди идущих офицеров. Коридор до сих пор не хочет показывать свой конец. Странно, почему еще не начали таять стены и переносить его в настоящую сказку. Очень странно. Но Грегори знал, что еще немного и они точно поплывут. Будто к ним, сотворенным из воска, поднесли огонь.       - Извините, шестерки, долго ли еще нам падать?       Тишина. На плечо опускается сильная рука и, сжав его, отдергивает юношу назад.       - Ровно иди. Совет для твоей же безопасности,- с рычанием произносит один из сопровождающих сзади.       - Я в окружении лучших представителей охраны общественного порядка,- парень ухмыляется и поворачивает голову, косо посматривая на того, кто до сих пор не отпустил его плечо. Вытянутое лицо, ободранная борода, торчащие клочья волос. Брови. Густые. Слишком густые для такого лица. Сведены и образуют непрерывную линию. Взгляд с ненаигранной ненавистью. «Вот, значит, какая она… ненависть. Настоящая. Интересно.» – Так что с моей безопасностью ничего случиться не может. – Лучезарно улыбнувшись, он выравнивается и устремляет взгляд на широкие спины.

Сказка началась.

      На бесформенных стенах появляются рамки. «Фотографии. Грамоты. Что еще может быть тут? Вряд ли списки убийц, которые изрядно потрепали им нервы. А было бы весело.» Грегори вновь усмехается собственным мыслям. Хорошо, что хотя бы собственным.       Они приземляются. Офицеры останавливаются у большой деревянной двери, быстро закрепляют наскучившие наручники впереди, и сразу же распахивают страницы пыльной книги, чтобы со злостью протолкнуть туда парня.       Пропустив сразу весь сюжет, они переходят к сути. На пьедестале возвышается Королева. Устало возложив подбородок на ладони, Она с отвращением смотрит на вошедшего. Зал. Обычно такие залы парень видел в церквях. И вот когда он опустится на скамью подсудимого, все начнут молиться. «Ну?» Он поворачивает голову. «Молятся». Опять усмешка. «Молятся за себя.»       Тишина. Своими слезами и мольбами Господу они провожают покойника. Человека, который умер для них навсегда. Но который еще жив. Все следы недавнего смеха уходят с лица парня. Появляется грусть. Она оплела своими длинными пальцами сердце и медленно начала впиваться в него острыми ногтями. Должна пойти кровь. Но в образовавшихся дырах лишь пустота. Холодная… Одинокая… Она как миллионы этих потухших глаз.       - Грегори Дюр…       Парень подается вперед и, ухватившись скрепленными руками за край стола, вовсе опускается на него. Над поверхностью на вытянутой шеи возвышается голова, которая снизу вверх смотрит на Королеву. Он не дает судье договорить свою фамилию.       - Голову с плеч? – Широко улыбнувшись под стать своему любому персонажу, плавно произносит Грегори.       Все это - игра. Веселая игра. Сейчас и он в нее вошел. Она о нем. Но почему место главного героя досталось не ему?       - Да он не адекватен!- Доносится отдаленно чей-то голос. Но, вероятнее, это крик. Парень мысленно благодарит эффект эхо.       - Молчать,- холодный тон судьи. – Дюран. – Все же закончил он, обличая подсудимого народу. «Что ж, хорошо…»       Кому именно приказал молчать судья, было неизвестно. Поэтому притих весь зал.       Как заметил Грегори, помещение действительно чем-то напоминало церковь. Коридорный мраморный пол перетек сюда, а на стенах больше не было никаких новомодных обоев, было что-то изысканнее и стариннее - фрески. Вместо того, чтобы любоваться ими, сразу же появляется навязчивое желание вывести всех людей и ценой жизни защитить это достояние прошлой эпохи. Парень расслабляется. Он сидит на пыльном полу, скрестив ноги. Теплые лучи солнца медленно подползают к нему. Тишина. Людей, как и всего мира, нет. Только он, зал фресок и небо. Как раз небо было сейчас самым прекрасным. Тонкая оконная рама с решетками демонстрировала его не полностью. Лишь самую малую часть. Но это только радовало глаз. Ведь в таком случае его можно было дорисовать самому. Где-то в боку на обозрение подбиралось массивное облако. Как корабль, поддающийся потоку ветра, оно рассекало небесную гладь.       Эхо постепенно уходило. Мысли оставляли парня в покое. Нора исчезла, а с ней и мечты о безлюдной тишине в пустом зале. «Забавно все же побывать в двух сказках одновременно: в чужой и своей.» Предметы вернули свою законную форму. Кто-то на задних рядах посапывал. Тихо, монотонно. «Выжидает каторги».       Грегори спокойно поднялся со стола и, выпрямившись, откинулся на спинку неудобного стула. Чужие глаза следили за каждым его движением. Каждый вздох улавливали чужие уши. «Удивительно, что они трогать не стали. Мало ли, что им покажется. Вдруг я не настоящий. Не из мяса такого же.» Он пускает анализирующий взгляд по присутствующим.       - Никто и ничто… И они будут решать мою судьбу,- монотонно произносит парень, опустив тяжелые веки.       - Так же, как и ты решил судьбы других. – Доносится встревоженный писк совсем над ухом. Даже собственный адвокат против него.       «Боже, сколько можно?»       - Я ничего не решал.       - Прошу тишину,- разрываясь от гнева и неумело скрывая его, произносит Королева. Грегори открывает глаза. Надутые багровые щеки, блестящий от пота лоб. Был бы он в более бодром состоянии, незамедлительно усмехнулся бы. «А может попробовать?» Уголок губ дергается. Улыбка явно сейчас не выйдет. А если и выйдет, то будет жалкой. Этого допускать нельзя. Он вздыхает и вновь закрывает глаза. «Проходили уже. Ничего нового.»       Сегодня самая интересная часть суда. С человека сорвут пелену невинности и покажут скелет… «Скелеты.»       - Златовласая Катрина пробегает по узкой тропинке. Трава склоняется и тянется к ее тонким ножкам. Девочке смешно. – Зачитывает кто-то, пропуская несколько предложений,- она падает без сил на землю и прислоняется спиной к могущественному дубу. Даст ли он ей сил?       «А еще у Катрины была собачка. Маленькая такая… Бежала позади и раздражающе тявкала.»       - Ее нашли зарытую у дуба в парке. Светловолосую Катрину Энист. – Быстро проговорил все тот же голос и более громко, видимо, чтобы услышали все присутствующие, добавил: - Двенадцатилетнюю девочку!       «Какая работа… Найти девочку, как в сказке, поймать и закопать как раз там, где потеряла она силы. Интересно… Что дальше?»       - Вильгельм радостно попадал своими маленькими ладошками в ладошки Энни. – Вновь читает,- близнецов Вильгельма и Энни Кьюри нашли со вскрытыми венами на поляне того же парка.       Грегори нервно сглотнул, боясь представить это. «Даже так…» Внутри все сжалось. Органы разом превратились в вязкую кашу. Их порезали, растоптали, смешали. Дышать было нечем.       - Кудряшки Лилии порхали на ветру. Девочка счастливо листала непослушные страницы книги. – Чтец перескакивает через несколько абзацев, что уже достаточно сильно начало задевать Грегори.- Она захлопнула книжку и радостно побежала по тропинке, представляя, как ее – заточенную в башне – спасает прекрасный принц. Десятилетнюю Лили Спринт нашли около автомагистрали.       Прикусив нижнюю губу, он начал умолять, чтобы эхо вернулось. Но все по-прежнему было отчетливо слышно.       - Зайка Роки прыгает…       «Нет, нет, нет.»       Парень жмурится и впивается ногтями в свои ладони. Постепенно они проходят глубже, и руку начинают щекотать тонкие потеки. Боль. Все, что он когда-то любил, ценил... Кто-то взял мозаику его жизни и перевернул ее. Паззлы в полете переворачивались и на них отчетливо виднелись картинки. Как пленка на фотоаппарате, которым часто он снимал жизни других. А тут своя собственная...       Вот маленький мальчик зарывается в гору игрушек. «Порывшись там немного, я достал руку куклы. Не знаю, откуда она у меня взялась, может, от мамы, может, нашел на дороге. Любил я тогда весь хлам тащить в комнату. Это были настоящие дворовые сокровища. К руке куклы… Ее отдал я соседской девочке, которая потеряла свою любимую куколку Люси. Что ж… Не кукла, так хоть рука.» На другом паззле все тот же мальчик. Он испуганно сжимает в крохотных руках тетрадь. «Первая двойка. Математика.» Он отчетливо помнил этот день. Тогда дорога от школы до дома казалась самой длинной, потому что за каждый шаг он получал сильнейший подзатыльник от матери. С каждым ударом женщина кричала о том, какой он бестолковый, что не может понять самого простого. Позор…       Грегори усмехнулся.       И вновь уже знакомый ребенок. Вот только глаза изменились. Блеск невинности ушел. Теперь там понимание, осуждение.       Еще она крупица из школы. Пятый класс. День выставления оценок. Мальчик радостно выбегает из класса и отвечает на звонок матери. Но… радости не много было в словах ее. Женщина быстро проговорила, что, если будет хоть одна тройка в четверти, его отправят в детский дом. Но как же? Как же без троек, если вот – минута и начнут диктовать оценки. Что делать? Что??       Земли достигают уже сгоревшие части мозаики. Но даже тут, умершим, им не дают покоя. Порыв ветра их поднимает и уносит прочь. В то самое решетчатое окно.       На десятой сказке мужчина, читающий все это, со злостью швыряет бумаги на стол. Он поворачивается к залу и кричит:       - Этот зверь! Монстр! Погубил наших детей и описал это! Даже ничего не скрывая.       «Монстр. Зверь. Убил. Описал». Слова с силой давят на голову. Грегори, распахнув глаза, вбирает воздух в легкие, как утопающий, которого только что достали со дна.       - Как я мог убить и описать, - не сдержавшись, произносит парень.- Этим сказкам больше пяти лет. Как? А все Эти дары вы начали находить пару месяцев назад. – Осознав, что сказал лишнего, он прикусывает губу.       - Дары? – донеслось сразу несколько голосов.       «Черт».       - Вы стоите на учете в психиатрической больнице, - вмешивается судья.       - Да, - подтверждает парень уже спокойным тоном. В нескольких метрах на стул обреченно валится туша. «Видимо, тот, кто читал»       - Почему?       Грегори пожимает плечами.       - Вы разве не ознакомились с этим? – Безразлично произносит он.       «Хочет, чтобы я сам это сказал. Ни за что.»       Грегори не успевает что-то добавить. Судья уже начал.       - Шизофрения       «Шизофрения?»       Парень закрывает глаза. «Они знают, что со мной. А я вот нет…»       Он издает тихий вздох и отдается мыслям из своего собственного мира.       «Когда мы переехали в новый дом, я лег на кровать ногами к окну. Ночью разбудила меня луна. Так я думал… Пока не пригляделся. В раме окна смотрела на меня морда собаки. Массивная. Пугающая. Я обнял одеяло. По коже пошел холод. Глаза собаки горели красным. Она просила пустить ее. Я слышал. Слышал ее просьбы и слышал голос, который советовал приютить бедное животное. Я сдался. Согласился. Но… Собака исчезла. А теперь она где? Со мной, во мне? Ее нет. Но голос тот… Он с самого рождения. Анализирует, советует. Я знаю его. Он мой друг, мой враг. Я ненавижу его. Боюсь. Как-то…сколько мне было?..лет пять. Да. Пять лет. Мне купили новые башмачки. Я ужасно хотел побегать в них по дому, попрыгать на кровати. Подошел к папе, подергал его за рукав и робко попросил надеть обувь. Он отказал мне. Самое простое «нельзя». Потом он улыбнулся и предложил мне сухарики. И тут…Боже…в голове: «Подавись этим сухариком». Что? Это не я. Не мои мысли! Не мои слова! Я бы никогда так не подумал. Особенно о папе. Ведь я его так люблю. Как я мог так поступить? Мне стало очень больно. Я побежал в свою комнату и начал плакать. Долго…несколько часов. Успокаивался, но вновь вспоминал эти слова…и начинал плакать. С того момента я начал себя ненавидеть. После все затихло. Голос исчез. Заснул. Но…как-то на занятии по английскому языку…он появился вновь. Я сидел с преподавателем. Мы говорили о любимом Лондоне. Она спросила: «А ты знаешь, почему Биг Бэн так называется? Хочешь расскажу?». И мне было безумно интересно. Но…тут появился ОН. В голове пронеслось: «Мне это не интересно». Но...как? как я мог подумать так? Как мне может быть это не интересно? Я люблю это. Тогда…я хотел просто выбежать из кабинета и прыгнуть под машину, утопиться, разбить голову об асфальт. Но что-то меня держало. Заставляло сидеть, слушать историю и терзать себя.       Психологи, психиатры, психотерапевты. Шизофрения, шизофрения. ЧТО? Что это?       - Ты ответишь?       «Да на что?!»       Грегори сонно качает головой и поднимает взгляд на судью.       Размазав по лбу тыльной стороной ладони пот, тот повторяет.       - Ты не можешь контролировать себя. Представляешь угрозу для окружающих.       «Нет, нет. Я представляю угрозу только для себя, для себя. Поверьте.»       - И понесешь за это наказание.       «Какое? Тюрьма? Меня нельзя. Таких туда не помещают. Больница? Ох, сколько раз я там был… Это будет слишком просто. Ммм... Смертная казнь? Занятно. Стоит подумать об этом.»       Парень щурит глаза, пытаясь сосредоточиться на Королеве.       «Мы оба знаем, что непричастны к этому.»       Образ судьи перекрывает собственная фантазия. Откуда-то возникают четкие картинки всех описанных преступлений. Даже тех, описание которых он не слушал. Все так ярко. Живо.       «А в детстве… я так любил пчел. Находил на дороге мертвых, бережно нес домой и опускал их в шарики из пакетиков для обуви. Я считал, что они воскреснут. Но никто не воскресал. Тогда я хоронил их со всеми почестями.»       Проходит целая вечность. Образы исчезают. Судья распинается и объясняет парню, что его ждет. Пчелы… «Сознание специально отвлекает меня, чтобы уберечь нервы от ненужной информации? Что ж, спасибо». Опять пчелы… Это уже начинает нравиться Грегори. Зал полон пчел. Потолок, окна, стены, сам он. Как часть их. Но умирающая часть. Та, которую уже не воскресить.       В глазах рябит. Кажется, он забыл, что нужно моргать. Зажмурив их, сосредотачивается. Пчелиный гул заменяется топотом уходящих ног. «Все закончилось? И так, у кого можно спросить, что меня ждет?» Улыбнувшись, Грегори поднимается со своего места и, все так же окруженный офицерами, направляется к знакомой двери.