Бабочки не летают

Джуниор лежал на широкой кровати, потирая затёкшие запястья. Красные следы он уже и не пытался убрать, ведь через час они образуются снова. Простыни были смяты, а единственное покрывало прикрывало наготу парня. Для него вся жизнь имела планку, которой он всегда держался. По привычке, в перерывах между работой, он оценивал ситуацию вокруг. Не то, чтобы она менялась с каждым днём, но это являлось единственным развлечением на данный момент. Например, Пак находился в собственном номере, а не за углом на улице. В этих кругах это многого стоит. Можно мысленно записать в «плюсы», как и его почти полное физическое здоровье. А вот в «минусы» попадает тот факт, что уже через восемь минут возле двери послышатся шаги. Через десять минут в замочной скважине повернётся ключ, убирая границу между комнатой и внешним миром. Сквозняк обволочет голую кожу, покрывая её мурашками. Он натянет на плечи какую-то простынь, которая не особо то и помогала. Через девять минут в комнату зайдут двое: толстый мужичёк, расхваливающий Джинёна одними и теми же словами каждый раз с жестким взглядом и цепкими руками, а рядом с ним постоянный клиент двенадцатого номера данного заведения. И то ли хозяин данного заведения до сих пор не запомнил его, то ли чисто автоматически повторял одно и то же. Клиент пропускал слова мимо ушей, даже не скрывая своего отвращения. Отношения этих двоих не заканчивались на безмолвном сексе, как могло показаться сперва. Иногда Джебом, — так звали человека, вошедшего в дверной проём, — просто приходил поговорить по душам, приобнимая податливое тело. Джинён всегда выслушает, поймёт и даст дельный совет. Им Джебом вообще странный человек. Таких приходится опасаться по ночам. Но не в профессии Джинёна, напротив, здесь его примут, но за символическую плату, разумеется. А деньги у него водились, и даже знать не хотелось, откуда. Джебома всегда успокаивали тихие разговоры. Он ложился на колени Джинёну, вот так просто, и просил рассказать ему что-нибудь. Пак неуверенно зарывался руками в шевелюру старшего, и исполнял просьбу. Волосы были мягкими и шелковистыми, хотелось вот так вот вечно сидеть и прикасаться к ним… Стоит ли ему это делать? Может ли он себе это позволить? Джинён прекрасно помнит те два правила, которые буквально вбивают в тебя ещё в истоках. Не перечить клиенту. Не прикасаться к клиенту. И, конечно же, первое правило он соблюдал беспрекословно. Но вот со вторым у него явно были проблемы, особенно с этим Им Джебомом. До него хотелось касаться везде, каждый сантиметр тела. Пак же не может позволить себе даже без зазрений совести потрогать волосы. Без прямой просьбы, конечно же. Но Им не попросит Он никогда ничего не просит, просто делает то, что хочет. Джебом поворачивается на бок и потягивается, а Пак тут же отдёргивает руки и смотрит в сторону, так невинно, словно школьница. Возможно, он отводит взгляд затем, чтобы Джебом не увидел его красные глаза из-за бессонницы. — Господи, как я хочу тебя, — Джебом срывается, подминает под себя младшего и зачарованно смотрит на его губы. Он не поцелует, не в этот раз. Он только прильнёт к шее, оставит пару засосов поверх уже имеющихся. Он только больно прикусит плечо, стянет простынь и отбросит ей, открывая вид на обнажённое тело. Он надавит пальцами на рёбра, оставляя синяки. Слишком сильно возьмётся за ногу, в порыве раздвинуть шире. Джинён теряется между желанием отстраниться и прильнуть ближе, обнять, притянуть к себе. Но ничего из этого он не может сделать. Руки сами тянутся, но он вовремя вспоминает кодекс и хватает пальцами простынь, ведь контролировать это невозможно. Ногти впиваются в матрац, хотя должны впиваться в спину, оставляя яркие отметины. Джебом входит резко, без предупреждения. Он не сомневается в готовности парня. Всего пол часа назад здесь был другой мужчина, втрахивающий его Джинёна вот так в кровать. Джебом психует, переворачивает парня и входит ещё резче, до звёздочек в глазах. У Джинёна ощущение, что его вот-вот порвут, но это не случатся по загадочным причинам. Он хватается за спинку кровати и старается как можно реже ударяться головой об стену. Им не останавливается, хватая Джинёна за волосы, оттягивая назад, на себя. Младший стонет глухо, не то от боли, не то от накатившего возбуждения. От его прикосновений всегда низ живота стягивается, какими бы они ни были. Поза до ужаса неудобная, конечности затекли, но Джинён продолжает стонать продолжительно и громко, как первоклассная блядь. И не сказать, что имитирует. Джебом замедляется, всё так же фиксирует бёдра, вдавливаясь пальцами в нежную кожу. Паку неприятно, но он молчит и отрабатывает свои кровные, двигаясь бёдрами навстречу. Через пару толчков Им кончает, не удосужившись даже выйти из бедного парня. — Ты только мой. И принадлежишь только мне, понятно? — Джебом серьёзно смотрит парня, пока тот нервно не кивнёт. Только после этого старший отпускает хватку и пускает его в ванну. Джинён включает воду и ждёт, пока наберётся достаточно воды в ванной. В это время он смотрит на своё отражение в зеркале, пытаясь осознать, как он докатился до такой жизни. На сегодня это последний клиент. Он касается рукой слегка запотевшего стекла, и всматривается в холодный взгляд. Как давно он уже не проводил обычный вечер с семьёй? Как давно радовался новому дню? Как давно был свободен?.. Слова Джебома эхом отдавались в голове раз за разом. Но он ничем ему не поможет. Не в этой жизни. Пак выходит в уже пустую комнату. Им всегда вот так вот уходит, ничего не сказав. Он оставляет деньги в прикроватной тумбочке в верхнем ящике. Джинён всегда проверяет, каждый раз удивляясь, ведь он оставляет какие-то записки или вещицы. В ящике лежало огромное количество денег и маленькая записка. На ней было «За твою жизнь. Надеюсь, этого хватит». Пак в панике пересчитывает купюры, а затем захлёбывается в слезах, когда его опасения подтверждаются. Он оставил ровно ту сумму, которую должна его семья. Но вот загвоздка, у Пака есть свой личный долг, который нельзя вот так просто отдать деньгами. Тут нечто большее, личные счёты, за которые Джинёну приходится отдуваться самому. Он опускается на колени, вытирая текущие слёзы со щёк. У него совсем нет времени, больше нет. Спустя несколько минут он возвращается в ванную комнату, принимая, наконец, правила игры и тоже оставляя записку. Комок в горле нещадно давит, от него не избавиться даже громкими рыданиями. Поэтому Джинён лишь зажмуривает глаза и искривляет рот в подобии оскала в надежде, что так станет легче. Но легче не становится. Как и был, нагишом, он залазит в ванную и, привыкнув к воде, проводит первый раз вдоль запястья, разрывая плоть под новеньким лезвием от бритвы. Кровь сразу же выступает на поверхность и стекает в воду, растворяясь там в красивых узорах. Джинён, кажется, вовсе не чувствует боли. Единственное, в чём он уверен — без него станет легче всем. Но что он, чёрт возьми знает…. Дрожащей рукой он проводит ещё одну полоску, роняя металл в воду, а кровь уже окрасила воду в бледно-красный цвет. Голова кружится, и он вот-вот потеряет сознание. Последняя мысль, пробежавшая в ней, была о том, что Джинён ненавидит Им Джебома. Ненавидит за то, что полюбил. Ненавидит за его грубость. Ненавидит за спасение. Ненавидит за боль. «Разбуди меня, когда придёшь ко мне снова… Но ты не сможешь меня больше найти», — написал он в своем последнем слове. Но Джебом больше не пришёл.