Ты

      Из осенней прохлады перенесёмся в адское летнее пекло. Память — машина времени, на которой можно перемещаться куда угодно и воскрешать тех, кто ушёл навсегда.       Жуткая жара началась уже в мае: в двадцатых числах температура доходила до плюс тридцати. Сегодня шестое июня, и в девять утра уже двадцать восемь градусов. Если бы не кондиционер, работать было бы невозможно.       Каблуки мягко и глухо вонзаются в нагретый за день асфальт: я иду домой. Густой, как тёплый кисель, ветер обнимает мои ноги, играет подолом светлого сарафана, а волосы над шеей намокают от пота уже через десять минут ходьбы. Супермаркет — островок прохлады: струи воздуха из мощного кондиционера спасают меня от обморока. Кассирша, загорелая до смуглости стройная брюнеточка, тыкает пальцами с длиннющим маникюром по кнопкам кассового аппарата — получается медленно и неловко. Мне думается: зачем отращивать такие когти? Работать же неудобно. А сама девушка очень симпатичная, обычно мне нравится такой тип внешности — средиземноморский. Что-то испано-итальяно-греческое. Впрочем, ты к нему не принадлежишь, но ты — особый случай.       И снова убийственная жара охватывает со всех сторон, и мозги вскипают и томятся в черепной коробке. Кожа головы потеет под волосами, дома придётся сразу же мыться. Мысли о прохладном душе окрыляют и заставляют меня торопиться.       В подъезде прохладно. Ручки пакета с продуктами до боли режут ладонь, пока я карабкаюсь по ступенькам, пыхтя и отдуваясь.       — Уть, я дома!       Мне никто не отвечает. Скинув босоножки с усталых ног, вслушиваюсь: из-за плотно закрытой двери твоей студии приглушённо слышится музыка: ты работаешь. А когда ты работаешь, к тебе лучше не соваться... Как и ко мне, когда я сижу над своей писаниной. В этом мы с тобой похожи.       Всё, что было мной приготовлено — съедено, в раковине — гора грязной посуды. Нет, я не могу позволить себе сердиться на тебя за это... Но не потому что тебе трудно в быту: по дому ты как раз ловко управляешься иногда, даже пол можешь помыть, когда в ударе. Но в целом в своих привычках ты всё-таки похожа на неряху-мальчишку... которому я всё прощаю.       Первым делом я лезу в душ. Блаженство прохладных струй окутывает меня, взбадривая и освежая измученное зноем тело. Намыливаю волосы... С такой жарой хоть каждый день мой голову.       И вот, остывшая и свежая, с распущенными по спине мокрыми волосами, я лезу в интернет.       — Лёнь, я кушать хочу.       Твои руки обнимают меня сзади, щека прижимается к моей. Я смеюсь:       — Ни фига себе! Там же целая сковородка запеканки была... Ты всё слопала, даже мне не оставила, а теперь — опять голодная?       — Ну...       Ответить тебе нечего, и ты виновато утыкаешься мне в шею. Я ёжусь от щекотки и хихикаю. Ты отстраняешься от моих мокрых волос:       — Голову помыла, что ли?       — Ага. И тебе не мешало бы, — отвечаю я, взъерошивая твои уже немного засаленные вихры.       Опираясь мне на плечи, ты трёшь подбородок о мою макушку.       — Кстати, птенчик, мне подстричься пора... Сделаешь?       В ящике тумбочки в прихожей лежит машинка с набором насадок. Я уже натренировалась сама тебя стричь, и мы экономим на парикмахерской.       — Как обычно?       Как обычно — это около трёх сантиметров, но ты просишь покороче: лето, жара.       — Хм... Насколько покороче? — интересуюсь я.       — Знаешь, в этот раз я хочу под нолик, — заявляешь ты. — Пока я в отпуске, можно. До двадцатого июля отрастут.       С двадцатого июля до двадцатого августа у тебя летняя школа — дополнительные занятия с учениками. Решив, что лишние деньги нам не помешают, ты согласилась выйти на работу летом, когда в музыкальной школе каникулы. Но кое-кто занимается, и вот ради них ты и укорачиваешь свой отпуск. Слепым ребятам, вообще-то, безразлично, как ты выглядишь и какой длины у тебя волосы, но вот некоторым зрячим взрослым — не всё равно.       — Слушай, может, под ноль не надо? — пытаюсь я тебя отговорить. — Может, хотя бы ёжик? Двенадцать миллиметров — самое то.       — Ёжик у меня уже был, — говоришь ты, пропуская сквозь пальцы мои мокрые волосы. — Хочу попробовать что-нибудь другое. Лёнь, ну, побрей меня, а?       — Что-то не нравится мне эта идея, — признаюсь я. — Как-то я не очень представляю тебя с лысой головой...       Твои пальцы щекочут мою шею сзади — до мурашек по лопаткам.       — А вот увидишь — и сразу представишь, — смеёшься ты.       — Н-нет, — отказываюсь я. — Утён, прости, но не могу... Серьёзно говорю, рука не поднимется такое сделать.       Идея мне действительно не нравится. Я люблю ерошить твои короткие волосы — особенно, когда они только что вымыты и ещё пахнут шампунем, и гладить вместо них лысый череп мне как-то не улыбается. Ты будешь похожа на больную раком или зэка... как мне кажется.       — Ну, тогда мне придётся идти в парикмахерскую, просить и унижаться, — улыбаешься ты, опираясь на меня всем своим весом, да так, что старое кресло жалобно и возмущённо стонет.       — Да там тебя не станут так стричь, — говорю я, действительно надеясь на такой исход и слегка приободрившись от этого.       — Откажут в одном салоне — сделают в другом, — не унываешь ты. Кажется, ты подсмеиваешься надо мной: в твоём голосе звучит ироничная нотка.       — Но ты же не собираешься таскаться по всем парикмахерским города! И не наваливайся так — кресло сломаешь, — бурчу я.       — Надулась, как мышь на крупу, — усмехаешься ты. — Всё равно побреюсь. Давно хотела попробовать.       — Сделаешь это — в постели на меня можешь не рассчитывать, — заявляю я сердито.       — Ну... — Вздохнув, ты разводишь руками — всё с той же усмешечкой. — Коли так, то я месяцок потерплю без секса. Пока не отрастут.       Это звучит неожиданно и обидно: меня променяли на лысину!.. И вместе с тем мне кажется, что всё это — несерьёзно, и я не верю в окончательность и бесповоротность твоего решения. А ты, как ни в чём не бывало чмокнув меня в шею, уходишь к себе в студию. В дверях оборачиваешься:       — Птенчик, покушать что-нибудь всё-таки сделай, ладно?       — На ночь есть вредно, — ворчу я.       Но через пять минут уже жарю порезанное кусочками куриное филе и варю рис, крошу лук и тру на тёрке морковку. Если тебе откажут в одном салоне, ты пойдёшь искать другой? А потом, возможно, третий? И четвёртый? Представив себе, как ты бродишь по улицам со своей тростью, я вздыхаю. Мне не по себе от мысли, что я заставляю тебя, слепую, идти одну и искать парикмахерскую. Может, сцепив зубы и скрепя сердце, всё-таки выполнить твою причуду? Лишь бы ты не переходила лишний раз оживлённую улицу... Да, я до сих пор почему-то никак не могу перестать тревожиться за тебя.       Образовавшийся в сковородке куриный бульон пенится под прозрачной крышкой. Я заливаю мясо сливками и всыпаю в него лук и морковку. Чуть позже добавляю туда же готовый рис, перемешиваю и, подумав, украшаю это всё зелёным горошком. Готовится это простое и сытное блюдо всего за полчаса. Хоть на ночь есть и вредно, но вместе с тобой я уминаю целую тарелку.       — Вкусно, Лёнь, — говоришь ты ласково. — Ты — мой птенчик.       И всё. Больше мне ничего не надо, чтобы ощутить себя самой счастливой на свете.       — А ты — обжора, — смеюсь я.       Съесть ты можешь много, но это никак не сказывается на твоей фигуре.       Завтра у меня выходной, и я позволяю себе допоздна засидеться за писаниной, одновременно лазая по сети и слушая в наушниках любимую музыку. Но один наушник на всякий случай чуть сдвинут с уха — чтобы я могла услышать тебя.       Приглушённая музыка стихает, ты идёшь в ванную. Я дописываю последние строчки, ставлю точку и выключаю компьютер. Остаток моего времени до отхода ко сну принадлежит тебе одной.                     Весь следующий день ты проводишь дома за работой над заказом, и я почти забываю о твоём намерении. Я уже почти уверена, что всё это было в шутку. У меня хорошо идёт очередная глава, и я увлечённо стучу по клавишам, когда ты прижимаешься губами к моему уху:       — Лёнь, у меня сегодня выступление. Хочешь пойти?       Честно говоря, мне хочется дописать главу: редкое сочетание вдохновения и свободного времени просто грех упускать. Воистину, закон подлости: как времени нет — так Муза тут как тут, нашёптывает и соблазняет, а стоит ему появиться — хоть бы словечком одарила, крылатая профурсетка.       — Ммм... Утён, ко мне Муза прилетела.       — Понятно, — усмехаешься ты. — Муза — это святое. Ладно... Сама понимаешь, буду поздно. Не переживай.       Ни слова упрёка — только ласковый поцелуй. От стыда у меня опускаются руки, но Муза — ревнивая, капризная и злопамятная барышня, и если её благосклонностью пренебречь, она может и отомстить. Обидится — потом её не дождёшься и не дозовёшься.       Сделав на сегодня свой выбор, я остаюсь наедине с торжествующей Музой. Ты уходишь, растворившись в тёплом летнем вечере, а она остаётся со мной, поднимая меня на вершины литературного экстаза. Творческий запой — штука, которая бывает порой похуже запоя алкогольного. Кто плавал — знает...       Песнь Музы изливается в мои жаждущие уши, а пальцы стучат по клавиатуре в унисон сердцу. На часах — половина первого ночи. Сейчас ты выступаешь нечасто, но когда такое случается, ты можешь прийти домой и в два часа. Поэтому я не беспокоюсь, а Муза владеет мной безраздельно.       Глава дописана, время — полтретьего. Муза притомилась и юркнула в постель — уже храпит, чертовка, а вот мне не до сна: тебя всё ещё нет... Червячок тревоги начинает шевелиться у меня внутри, а ноги теряют покой: траектория их движения — от окна к дверному глазку и обратно. Туда-сюда, туда-сюда. Часы — тик-так, сердце — тук-тук.       Три часа, тебя нет. Гулкая тишина кухни, молчаливый погасший монитор компьютера, тёмный прямоугольник телеэкрана... Никто и ничто не может мне ответить, где тебя носит. Я набираю твой номер.       Гудки...       «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети...»       Тревога голодным зверем грызёт мне сердце.       В четыре часа пополуночи усталость даёт о себе знать: давит на веки тёплыми шершавыми ладонями, вливает в тело густой склизкий кисель слабости. Каждое движение отзывается гулким эхом головокружения. Но — не спать, не спать... Не могу. Потому что тебя нет дома. И я не знаю, что с тобой и где ты.       Новый вызов и прежний ответ: «Аппарат абонента...» Господи, ну не могла же тебя так надолго задержать восторженная публика!       Пять утра, головная боль. Всё тело превращается в кисель, растекается по дивану. Ты ещё никогда так не пропадала, а если задерживалась где-то, всегда звонила и предупреждала. Что-то случилось... Что-то случилось.       Мертвенная, каменная обездвиженность.       Провал в гулкое Ничто. Усталость берёт верх и просто отключает меня прямо на месте, но телефонная трель выдёргивает меня в реальность. Сердце: бух-бух, с частотой швейной машинки, в ушах — трансформаторное гудение.       На дисплее — твоё имя... Неимоверное облегчение!       — Да! Яна?       Твой голос, родной и тёплый:       — Лёнечка, птенчик... Прости меня. Со мной всё хорошо, я в порядке. Ты, наверно, беспокоилась?       Если б я могла, я бы отвесила тебе знатный подзатыльник.       — А ты как думала?!       — Лёнь, я ребят из группы встретила... — Твой голос отягощён усталостью бессонной ночи и выпитым горячительным. — Илюху и Ваньку. Посидели немного в клубе, потом к Илюхе поехали. У меня телефон разрядился, прости. Илюхина зарядка как раз подошла.       На часах — семь утра. Солнце сияет, птички чирикают за окном, машины и автобусы проносятся по улице, а ты жива и с тобой всё в порядке. Не думай, что я такая паникёрша, просто когда я представлю, как ты со своей тростью переходишь дорогу...       — Лёнь, я уже иду домой, — заверяешь ты. — Всё нормально. Прости, что вот так, без предупреждения вышло... И ещё... кхм... Ты, это... меня сразу не убивай, когда увидишь. И не пугайся сильно.       Червячок тревоги, превратившись в дракона ужаса, вцепляется зубами мне в нутро.       — Что... В чём дело?       Ты посмеиваешься на том конце линии.       — В парикмахерскую идти уже не нужно. Илюха предоставил свои услуги — бесплатно. В общем, подстригли меня.       В течение следующих сорока минут я жду твоего возвращения. Самочувствие стремится к нулю, а головная боль — к бесконечности. Таблетка, вода. Шелест старой ивы за окном. Нестерпимо яркое солнце в окнах соседнего дома. Утро...       И вот, звонок домофона. Это непривычно: обычно ты открываешь своим ключом. Может, потеряла?       — Да...       — Лёнь, это мы, — слышу я твой усталый и ласковый голос. — Открывай, птенчик... Ключи долго искать, завалились куда-то... — И смешок.       «Мы»? Значит, ты не одна. Мне это не нравится, но ничего уже не поделать: придётся впускать всех, кто пришёл с тобой. Честно говоря, мне не до разборок: главное, ты в порядке, жива и здорова, и невероятное облегчение, как ни странно, отнимает у меня остатки сил. Наверно, это и к лучшему.       Тебя сопровождают двое парней. Одного из них я узнаю по цвету волос: это Ваня, второй гитарист, у которого была передозировка. Надо же, живой... Годы его изменили. Волос на его голове осталось поменьше: вместо рыжей копны а-ля «взрыв на макаронной фабрике» — «три волосинки», остриженные под машинку. Но глаза всё те же — круглые, карие и внимательно-живые. «Как у шимпанзе», — думается мне почему-то. Худой, как скелет, но главное — живой, и мне отчего-то становится радостно. Человек выжил. Разве это не хорошо?       Илью я не запомнила и сейчас вижу как в первый раз. Коренастый, крепкий, круглоголовый, с ямочками, вспрыгивающими на щеках при улыбке. Тёмная футболка и джинсы, барсетка и кроссовки, а в зрачках — искорки-иголочки жизнерадостного блеска. Хороший парень, решаю я. Да ты бы и не смогла ужиться в группе с плохими людьми.       Ну, а ты, главная героиня моих ночных волнений, виновато прячешься за спинами ребят. На твоей голове — бейсболка, причём явно чужая, потому что уходила ты без головного убора.       — Ты уж прости, — извиняется передо мной Илья, поблёскивая весёлыми искорками в зрачках. — Давно с Янкой не виделись, вот и посидели маленько...       Я впускаю всех трёх товарищей. Глубоко надвинутая бейсболка не даёт мне понять, есть ли на твоей голове волосы или нет, но когда ты со вздохом её снимаешь...       — Ё-моё, — вырывается у меня.       Сначала твоя бритая голова приводит меня в ужас. Жуткое зрелище! Мне дико видеть тебя совсем без волос, ты сама на себя не похожа с этой «причёской» — а точнее, с отсутствием таковой.       — Не бей, пожалуйста... — Ты шутливо прикрываешься руками.       Бить тебя мне отнюдь не хочется, а хочется от души отодрать за уши, смешно торчащие на круглой голове. А в горле ни с того ни с сего застревают слёзы:       — Ты хоть представляешь себе, какую ночь я пережила?!..       — Прости, птенчик, — шепчешь ты.       Я не сопротивляюсь твоим рукам, которые обнимают меня и гладят по щекам. До меня вдруг доходит, что ты ласкаешь меня при Ване и Илье, и мне хочется сжаться в комочек... Но им, видимо, всё давно известно о тебе, потому что оба подмигивают, а Илья говорит:       — Вот честно, завидую я тебе, Яныч. Красавица у тебя жена. Мне б такую!..       Они любят тебя такой, какова ты есть.       Что мне остаётся? Я завариваю чай. А ребята переглядываются:       — Может, пивка?       Ты твёрдо отвечаешь:       — Нет, мужики, всё. Тут попойку устраивать не будем. Если Лёня сказала — чай, значит, чай.       Когда я закрываю глаза, голоса начинают звучать как будто сквозь слой ваты. Похоже, весь выходной я проваляюсь больная, а значит, не напишу новую главу... Ну да ладно. Главное — ты дома, пусть теперь и лысая. Кстати, твой череп очень красивой и изящной формы, и выглядит это не так уж страшно, как мне показалось сначала.       Жара снова превращает мои волосы в сальную шапку. Шампунь и прохладная вода немного спасают положение, но я ловлю себя на том, что завидую твоей стрижке. Впрочем, сама так подстричься я не решусь, вопреки всем очевидным преимуществам такой «причёски» летом.       Моя ладонь ложится на твою голову. Ощущение — как бархат. И отчего-то в низу живота начинает пульсировать что-то горячее и волнительное. Неземное спокойствие твоих глаз странно сочетается с возбуждённо приоткрытыми губами, с которых срывается тёплое дыхание, касаясь моего рта.       — Утя, я что-то неважно себя чувствую... Давление опять, — бормочу я.       — А мы потихоньку, — шепчешь ты. — Я всё возьму на себя, ты ни о чём не думай и расслабься.       Я утопаю в мягкости твоих губ, в их бархатисто-щекочущей нежности, и к чёрту все мои угрозы лишить тебя секса. К чёрту, потому что это восхитительно. Я даже не подозревала, что новый вид твоей головы может так меня заводить...       Даже не хочется, чтобы наступало двадцатое июля.