Клочок

Мрачное безлюдное поле, над которым с громким карканьем летают вороны. Ветер уныло проходится над рыжими колосьями, задевая их лохмотьями тёмно-серого плаща, и колосья поддаются, пригибаясь к земле, ломая хрупкие тонкие сухие стебельки, осыпая оставшиеся зёрна. Хотя что уж тут говорить о зёрнах - бушевал октябрь, вовсю, подлезая холодными ледяными пальцами за шиворот зелёного выцветшего плаща и трогая напряжённую шею светловолосого мужчины. А мужчины ли? Морщины вокруг глаз, на лбу, где сурово сведены на переносице светлые брови. Неестественно взрослый, наполненный злобой и тупой болью взгляд холодных карих глаз, в которых раньше плескался излучающий тепло свет. Нет, не мужчина - ребёнок, видевший слишком много, испытавший что-то настолько тяжёлое, что превратило его из мальчика во взрослого человека, озлобленного, загнанного, как хищный зверь перед охотниками. Райнер молча сжал в кулаке рваный кусок тёмно-серой ткани и медленно пошёл по этому мёртвому полю к видневшемуся двухэтажному дому на другом его конце. В затуманенной голове яростно мелькала мысль: "Я дома. Я вернулся домой." Браун стиснул зубы и поднял голову, вглядываясь в чёрные силуэты лохматых ворон, кружившихся над ним и словно выкрикивающих насмешливые проклятья в его сторону. - Замолчите! - не выдержав, закричал Браун, сильнее стискивая между огрубевшими пальцами изорванный кусочек, и прижал его к губам, низко опустив голову и вновь тупо двинувшись к дому. Ткань едва ощутимо пахла смолой и землёй, но где-то сквозь этот одурманивающий запах неумолимо пробивался твёрдый стальной аромат крови. Райнер помнил, как нашёл его. Долго бродив по полуразрушенному городу и твердив под нос удивительно мягкое имя, он внезапно приметил что-то черневшее на светлом замызганном камне. Тяжело наклонившись, парень поднял тёмно-серый маленький кусочек ткани, и долго смотрел на него, когда в голову постепенно начинала закрадываться страшная мысль, до того  неестественная и нереальная, что Браун отмахнулся от неё, но ткань себе всё же оставил. "Найду его и заштопаю ему рубашку, - мирно размышлял он, шагая по опустевшему городу, - негоже оборванным ходить." Но он не нашёл. Райнер до сих пор помнил, как они сошлись с Эреном в схватке. Йегер не успел цапнуть себя, Райнер заломил ему руки и держал, словно волк, вцепившийся в зайца. Эрен извивался, как змея, шипел, кусал грубые руки врага, а Райнер смеялся, удивляясь, как это с ним нет телохранителей - погулять, что ли, вышел. И тогда Йегер, полный ярости, громко выкрикнул, то и дело срываясь: - Мы победили его, Райнер! Победили Колосса! Он мёртв, сдох, как собака! Армин жив! Он жив! Завались, тупой монстр! Хотел доставить боль? Браун оторопел, глядя на безрезультатные попытки Эрена вырваться на свободу. В памяти вновь всплыла ткань, и начал нарисовываться образ высокого темноволосого товарища, тихим голосом говорившего ему: "Плечо поранил, теперь рубашка рваная. Но я зашью, когда вернусь." Дальше всё было, как в тумане. Райнер молча развернул Йегера лицом к себе, секунду наслаждаясь недоумённым лицом, и впился пальцами ему в шею, уже не слыша громких криков разведчиков и свиста приводов, не ощущая, как кто-то сзади вонзает в широкую спину длинные клинки. Пальцы глубоко проникали в горло, разрывая мягкую плоть, Браун молча смотрел на жертву, на её постепенно закатывающиеся изумрудные глаза, не ощущая боли от проткнутой руки, и потом отпустил, неверяще глядя на почти что оторванную голову "надежды человечества". Дом приближался. Пустой, тёмный, с чернеющими дырами вместо окон, с прикрытой дверью - Райнер на миг порадовался тому, что мальчишки не растащили ничего, но потом осознал, что никого не осталось уже давно. Дверь подалась без труда, и Браун вошёл внутрь, остановившись в немом изумлении при виде хорошо сохранившихся стен. На полу рядом с лестницей виднелась едва заметная трещина - маленький Райнер решил прыгнуть с самой лестничной верхушки и неудачно приземлился. Всё было точно так, как до ухода - на столе лежала тяжёлая железная ложка, которой так гордился Бертольд, и Райнер так и не понял, почему. "Дурак, она же железная," - с придыханием говорил черноволосый мальчик, а Райнер смеялся, забирая ложку и стуча ею по столу, как бы требуя каши. Берт обижался и лез на него, но разве маленький восьмилетний ребёнок мог отделать коренастого десятилетку? Сняв обувь, Райнер прошёл на кухню, остановившись перед корявым рисунком - его первым, неаккуратно пришпиленным липучкой к деревянной стене. Кривой угловатый дом, из трубы которого единственной завитушкой валит дым, а рядом две непонятных фигуры, отдалённо похожие на детей. Райнер осторожно коснулся мозолистой ладонью рисунка, проводя подушечкой большого пальца по дому и по рёбенку, стоявшему к нему ближе. На столе стояла большая деревянная миска, из которой, шевеля длинными тонкими усами, выполз чёрный жук и остановился напротив Брауна, с интересом разглядывая непрошенного гостя. Райнер хмыкнул, взяв насекомое за бока двумя пальцами, и вынес его на улицу, бережно опуская на жёлтую траву. Бертольд всегда любил животных, и чуть ли не плакал, когда Райнер тряпкой гонял по дому больших синих и зелёных мух. - Это же так забавно, - хохотал белобрысый мальчик, выгоняя мух на улицу, но предварительно успев прибить одну-две, и после этого жестокого побоища Берт с ужасом смотрел на несколько размазанных по стенам насекомых, шмыгая носом и заявляя, что лучше бы Райнер оставил одну ему. Браун опустился на корточки рядом со столом, заглядывая под него, и увидел маленькие чёрные грязные сапоги. Райнер всегда забывал, где находятся его вещи, и часто ходил босиком по ледяной траве, в то время как Берт даже обутым боязливо смотрел на влажную утром дорожку. Райнер услышал свист сверху, и, выпрямившись, поспешил по скрипучей лестнице на второй этаж, следуя этому тихому свисту. В доме жили шорохи и тихие скрипы, но Браун упрямо шёл вперёд, сжимая в кулаке единственную оставшуюся у него ценную вещь. Свистел ветер, пробираясь сквозь распахнутое и разбитое окно в удивительно чистой маленькой комнате. Словно слепой, Райнер вытянул перед собой руку, касаясь пальцами смятой постели, вдыхая тот же смоляной лесной аромат и выдыхая его небольшим туманным облачком. Райнер помнил, как в детстве он часто прибегал в эту комнату по утрам, с разбегу прыгая на кровать и на мирно сопящего на ней человека, и слушал сдавленные вздохи и укоряющий сонный голос: "Райнер, я же просил тебя не делать так больше. Я же поседею раньше времени, а у меня ещё вся жизнь впереди." Белобрысый с важным видом кивал головой и говорил, что не против седого друга, потому что "мы будем двумя светлыми и яркими солнцами в залесной деревне", а после многозначительно стягивал с Берта одеяло и садился сверху, применяя в действие одно из самых адских мучений, что только было придумано в жизни человеческой - щекотку. Берт извивался и хохотал, даже не пытаясь вытереть выступившие на глаза слёзы или спихнуть Райнера, потому что это было бесполезно. А Райнер улыбался, искренне радуясь тому, что развеселил обычно тихого молчаливого товарища. - Бертольд, - тихо шепнул Райнер в пустоту, пытаясь поймать неумолимо уходивший призрак прошлого, - Бертольд, Берт... - Хочешь попить? - раздался за спиной тихий шёпот, и Браун обернулся, с горькой радостью глядя на маленькую хрупкую темноволосую фигуру с чашкой в руках. - Хочу, - радостно ответил кто-то сзади, и Райнер молча наблюдал за тем, как блондин улыбается, принимая из рук брюнета чашку с обычной питьевой водой. В детстве они представляли воду сладким ягодным компотом. - Вкусно? - тем же шёпотом спрашивает Берт, настороженно глядя на Райнера, и тот кивает, одним глотком заканчивая пить. - Ты лучше всех готовишь это, - искренне признаёт он, ласково обнимая друга и утыкаясь лбом ему в плечо. - И не только это. Райнер почувствовал, как ветер с новой силой ворвался в маленькую комнатку, и услышал, как по черепице забарабанил дождь. В комнате стало холодно. Браун прошёлся по комнате, касаясь ладонями замшевелых от сырости и холода стен, и внезапно опустился на колени, будто только сейчас осознав всю тяжесть потери. Из обессиленной ладони выпал клочок серой ткани и мягко опустился на пол, тут же пропитываясь влагой. Райнер опустил на него бессмысленный взгляд и вновь смял его в ладони. - Бертольд, Берт... - шептал он, как безумный, поглаживая ткань, прислоняя её к губам, в беспамятстве ударяя кулаком об пол. - Берт, я дома, дома, Берт... "Почему ты не хочешь мне помочь, чёрт возьми?" - Бесконечно родной голос срывался, Берт в беспамятстве колотил ладонями по кровати, плакал, звал его, Райнера, а тот стоял в своей комнате, прислонившись спиной к стене, и кусал губы, сдерживал себя, чтобы не броситься к нему и не утешить. Райнер молча поднялся на ноги, сжимая в ладони клочок Его рубашки, и расправил плечи, выходя из комнаты своего навеки лучшего друга. Карие глаза вспыхнули злобой и яростью, но где-то далеко, на глубине, затаилась свернувшаяся клубком Боль, прижав к голове острые уши и накрывшись большим пушистым хвостом. Время от времени Боль просыпалась, зевала, вставала на все четыре лапы и царапала, грызла всё, до чего только могла достать, и глаза наполнялись чистыми солёными слезами. - Берт, - тихо прошептал Райнер, прижимая клочок к груди, - я не выполнил обещания. Я дал его тебе и не выполнил, не защитил, не смог. Не успел. Я должен был, Берт... А где-то на первом этаже слышался неумолкаемый детский смех и топот, и Райнер свято верил в то, что что эти звуки не кончатся никогда.