Любовь к шляпам

Достоевский и Накахара лежали друг напротив друга. Лунный свет, падающий от окна, придавал контурам предметов светло-молочный оттенок. Смятая простыня, отброшенное одеяло, пара потухших свечей, белый потолок, резкий запах сигарет... Два бокала с недопитым вином, в них играла лунная дорожка. Окно порой озарялось светом - это были следы редкой машины, промчавшейся по пустынному переулку. Чуя приподнялся на локтях, приближаясь к своему партнеру. В его глазах, несмотря на темноту, присутствовал кровавый отблеск. Худое лицо, отросшие темные волосы и бледная кожа - это делало Достоевского похожим на вампира - пугающего и неприступного. Чуе нравился такой образ. Этак хладнокровный ночной убийца, столько же манящий, сколько и ужасающий. Как будто мир мафии оставил место в душе для кого-то другого! Нет, однозначно нет... Те кто не знал тьмы преступного мира - сковывали и постепенно иссушали своей детской наивностью; коллеги же боялись, и оттого спешили спрятаться за лучшими масками. Какое же единение может получиться, если твой партнер скрывается за сантиметровой фанерой? Накахара оставался одинок, покинут, даже своим лучшим другом. Кто бы поверил? Чертов Осаму! Сколько ночей прошло в беспамятстве в баре по его вине? Две? Три? Десять? Сто? Чуя ненавидел и проклинал, не в силах избавиться от своей зависимости. До той злосчастной ночи встречи с Федором... Очередное задание, какой-то компьютерный хакер взломал базу крупной японской фирмы, та в свою очередь обратилась в Портовую Мафию. Просили уладить все быстро и бесшумно. Псам понадобилась пара дней, чтобы вычислить преступника; Чуе полчаса, чтобы разгромить его базу. Однако, эспер сам чуть не лишился жизни, угодив в умело подстроенную ловушку. На счастье или горесть Накахары, его смерть не входила в планы Федора. Он мог сыграть роль намного более ценную. Сладостная приманка, или же хранитель ценной информации... Что же выбрать? Как жаль, ни то, ни другое! Судьба и неожиданная страсть уже все решила за них. Рука скользнула по белесой щеке, забралась в темные волосы. Сейчас на них не было привычной шапки-ушанки. Она лежала рядом на простыне, голубовато-серебристая от лунного света. Мех давно пушился, прошивка протерлась, а кое-где были видны бережные зашивы - верный знак того, что она прослужила своему хозяину много лет. "Чем же ты ему так дорога?" - думал эспер, умеющий подчинять себе гравитацию. В этот момент он жалел, что его способность не чтение мыслей. Худая бледная ладонь легла на то место, куда только что притронулся Накахара, поползла чуть выше, сжала грубые пальцы. Обычно из-за перчаток не чувствуется насколько они горячие. Федор смотрел на крепкое мускулистое тело, взъерошенные волосы, резкие черты лица, глаза, скрывающие невиданную боль. Этот рыжий парень был просто игрушкой в его руках, способом добраться до мафии, узнать ее секреты. Однако, информации более не требовалось, множество беспроигрышных планов созрело в голове еще несколько месяцев назад, но ни один не был приведен в исполнение. Задумчивый взгляд блуждал по лицу мафиози, словно желая найти ответ там. Накахара улыбнулся, заметив заинтересованный взгляд и играючи прикрыл лицо своей порк-пай*. Достоевский прищурил свои "красные" глаза и усмехнулся. Чуя не любил такое выражение на лице возлюбленного, оно всегда означило, что в голову тому пришла очередная сумасшедшая выходка. Федор потянулся к своей шапке-ушанке. Наверное, она очень подойдет к рыжим волнистым волосам... Легким движением Достоевский отодвинул руку с порк-пай от лица. Очень бережно он накрыл темечко белым мехом. Шапка абсолютно не шла Накахаре, она не подходила немного бунтарскому стилю с ремешками и чокерами. Совсем не из его мира. Однако, Чуе понравилась эта затея. Он поднес свою шляпу к голове Феди и накинул ее. Это движение было более резким, нежели у Достоевского, но от этого оно не стало менее ласковым. Это было полное двойное поражение. Чуя никогда никому не давал даже кончиком пальца дотронуться до порк-пай, Достоевский убивал любого, кто притронется к ушанке. Теперь же их сокровища были отданы чужой голове. "Хе-хе", - звук был хриплым, но довольным. Чуя придвинулся к Федору, нависая над ним. Хитрая улыбка, на которую попала полоска лунного света, особенно резко выделялась на лице. В голубоватых глазах промелькнул огонек. Легкое прикосновение губ и блаженство разносится по всему телу. В этом мире только Достоевский мог понять Чую. Его безумную любовь, нет, правильнее сказать, страсть к шляпе. Он испытывал тоже самое к своей старой шапке-ушанке. При первой встрече между эсперами промелькнула искра. Одного вида того, как он смотрит на свой головной убор хватило, чтобы разглядеть родную душу. И чутье не подвело. Только в его объятиях он был счастлив, только его поцелуев желал. Им всегда было о чем поговорить и о чем помолчать. Достоевский был единственным человеком, который ни разу не пошутил по поводу нездоровой любви к предмету одежды; Чуя никогда не говорил Федору, что ушанка старая и пора ее сменить. Каждый понимал, насколько ценно это сокровище. Разорвав поцелуй, Накахара опустился на худощавую грудь. Каждая кость отчетливо виднелась на хрупком теле, бледная кожа выглядела неживой и была холодной. Федор был подобен мраморной прекрасной статуе. Чуя придвинулся почти вплотную, прислонился ухом к ровно вздымающейся груди. Сердце Достоевского билось медленно. Тук, тук... От каждого удара бешенный ритм Накахары ускорялся. Губы Чуи, еще ощущавшие легкую прохладу от губ Феди, начали покрывать его кожу поцелуями. У них еще было немного времени до рассвета, прежде чем сумасшедший мир подхватит и унесет любителей головных уборов. Мафиози вновь отправится на черную работу, а Достоевский продолжит игру против организаций. Только теперь надо проявлять двойную осторожность, нельзя допустить, чтобы Чуя пострадал или Мори узнал, что их что-то связывает. А когда суматоха дня пройдет, они встретятся вновь, будут шептать друг другу нежности, обниматься и примерять чужие шляпы.