Глава 21. «Пока дышу, надеюсь»
24 февраля 2017 г., 15:30
«Те, кто бессердечны, однажды заботились слишком сильно».
Ничего сейчас не было важнее, чем Венди.
Я спрыгнула с кровати, рванула к выходу, но неожиданно на моём пути выросло препятствие — Феникс поймал меня за запястья, закрыв собой дорогу к двери. Что он делает? Неужели он не понимает, что в записке речь шла о Венди?
— Отпусти меня! Отпусти меня! — завопила я, но, освободив правую руку, Холдер заткнул мне рот ладонью. Я попыталась вырваться, но эта попытка с самого начала была обречена на провал. Феникс был намного сильнее меня. Глупо было идти напролом.
— Тише, бешеная девчонка, — прошипел Феникс. Его пронзительные синие глаза смотрели прямо в мои. — Ты ничего не сможешь сделать в одиночку и без плана. Сомневаюсь, что ты вообще понимаешь, с чем мы имеем дело.
— Нужно идти туда! Вдруг ты что-то не заметил? Они сказали искать, наверняка они оставили что-то ещё… — вопила я, брыкаясь в его руках и коленкой целясь между ног.
— Дурочка, они тебя дразнят!..
Я перестала вырываться и оставила попытки закричать. Феникс отпустил меня. Покачнувшись, я сделала шаг назад. Голова кружилась, глаза щипало, холодные слёзы с невероятно быстрой скоростью скатывались по моим щекам, сердце будто больше не билось, а всякая надежда вмиг оставила меня. Феникс был прав. Они не хотят, чтобы мы их нашли. Они просто дразнят меня.
— Как ты можешь стоять здесь и бездействовать? — плакала я, руками смахивая слёзы с глаз. — Они нашли ее!.. Венди нашли! Её забрали! Кто-то забрал её! Её убьют! — я давилась словами. — А ты просишь меня быть тише?!
Слезами делу не поможешь. Это я хорошо знала, но, тем не менее, разразилась слезами. Где-то я читала о том, что люди плачут потому, что это рефлекс, заложенный в каждом из нас. Наш организм думает, что это поможет отпугнуть врага. Только правда в том, что, на деле, рыдая, мы представляем из себя жалкое зрелище, и плачем потому, что не можем взять себя в руки. Вместе со слезами выделяются и некоторые психотропные средства, которые подавляют напряжение и чувство тревоги, поэтому, когда человек выплачется, ему становится легче.
Как скоро станет легче мне?
С момента начала апокалипсиса прошёл уже целый год. Наверное, мне следовало бы привыкнуть к тому, что люди умирают каждый день, и научиться принимать это с достоинством. Но всё это неважно. Неважно, день прошёл, год или век. Правда в том, что терять близких нам всегда будет одинаково больно.
От досады хотелось кричать. Чем мы это заслужили? Тем, что укрыли семилетнюю девочку от закона? Мы ведь никогда бы не позволили ей превратиться в зомби. Мы просто хотели дать ей время, которого у нас не было.
Феникс прошептал моё имя.
Неожиданно я оказалась в кольце его рук. Он бережно прижал меня к своей груди и положил голову мне на плечо. Не знаю, почему я стала тише плакать: потому, что была удивлена нежности его жеста или потому, что почувствовала защиту. В любом случае это помогло мне унять рыдания. По-прежнему дрожа, я прильнула к нему и притихла. Моя щека прижималась к его груди. Он пах как сила, храбрость и стойкость. Но он тонул в собственной крови. Так же, как и я.
У него хватало сил держать это в себе. Он держался, в то время как я упала духом, вынудив его утешать ещё и меня. Феникс был сильным. Раньше я этого не замечала, но мне вдруг захотелось быть похожей на него.
Он держал все мои части вместе.
— Эйприл, я знаю, каково это — терять маленького ребёнка, — вдруг заговорил он. — Однажды я лишился сестры.
Феникс
Когда я упомянул свою сестру, Эйприл резко отстранилась, и её большие заплаканные карие глаза тревожно обратились на меня. Вид у неё — уверен, как и у меня, — был прямо-таки болезненный. При одной лишь мысли о Лили перехватывало горло. Все, чего я хотел для неё, — это чтобы она была счастлива. Но ни один ребёнок, увидевший в шесть лет настоящего зомби, больше никогда не сможет стать счастливым, даже если выживет, и это я понимал с самого начала. Зловещее утро двадцать пятого октября — это и есть то самое начало. — Не забудь проверить почту! — в тысячный раз напомнила мама, держась за дверную ручку. Она снова опаздывала на работу. — И… Джейсон, ради Бога… — молила она. — Не забудь о репетиции! У мамы было особое мнение насчёт моей короткосрочной памяти — любой разговор в обязательном порядке сопровождали «не забудь», «запомни» и снова «не забудь». Мама вздохнула и посмотрела на меня. Я кивнул и по выражению её лица понял, что маму это не убедило. — Если опоздаете, ты не получишь машину в эти выходные. Это всегда действовало, и мама отлично это знала, но прибегала к такому методу только в экстренных ситуациях, как эта — школьная репетиция сестры по случаю Дня Благодарения. — И никакой ужин или «ланч для любимой мамочки» прямо ей на работу не искупит твою вину, — добавила она. Почему она об этом напомнила? Потому что я самый заботливый маленький подлиза. Уже совсем не маленький. — Хорошо, я запомнил, — небрежно бросил я, облокачиваясь о стену и протирая глаза ото сна. Сейчас только начало седьмого, и я с нетерпением ждал, когда смогу вернуться обратно в постель. Мама никогда не будила меня, когда собиралась на работу, но сегодня особенный день перед Днём Благодарения, и она переживала, что я просплю репетицию, до которой оставалось добрых три часа. По поводу праздника сегодня в школу нам идти не надо было. Мама улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которую я так любил, к которой я привык и которой мне теперь так не хватало. — Всё, я побежала, — она чмокнула меня в щеку. — Люблю тебя! Она скрылась за дверью, а я благополучно вернулся в кровать — мама все равно не узнала бы, что я снова лёг и рискнул проспать, — но уснуть не получилось, поэтому я до восьми часов пялился в телевизор, включённый на канале Эм-Ти-Ви, попивая свой вчерашний Маунтин Дью. Лили проснулась раньше, и я сразу попросил её сбегать забрать почту, как будто сам был не в состоянии это сделать. Одеваясь, сестра не переставала хвастаться тем, что мама разрешила ей помочь приготовить индейку и тыквенный пирог для завтрашнего праздничного стола, и тем, что дядя Фред наверняка даст ей деньги для того, чтобы в пятницу она смогла купить себе всякого хлама, который я потом пакетами буду выносить на мусорку. Лили вышла на улицу. И закричала. Её крикам вторили выстрелы. Обезумев от страха, я в одних домашних штанах рванул на улицу и увидел страшное зрелище, на какое у меня в то время даже фантазии бы не хватило. Дюжина ходячих мертвецов сновали по улице, издавая страшные, рокочущие звуки. Двое мужчин из соседних домов, выглядывая из чёрного пикапа, палили по зомби, а те в свою очередь пытались напасть и предпринимали попытки запрыгнуть в кузов машины, чтобы добраться потом и до водителя. Парализованная страхом, сестра замерла у почтового ящика. Изуродованное тело молодой черноволосой женщины, покрытое струпьями, издавало шипение и ползло по дороге в сторону Лили. Девочка смотрела прямо на неё, но от ужаса не могла пошевелиться. Откуда? Когда это произошло? Как? Откуда в двадцать первом веке, в безопасном мире, средь бела дня на заселённой улице могли появиться зомби? Их не существует! Думать было некогда. С самого начала стало ясно: на счёту каждая потраченная секунда. Я закричал имя сестры, но Лили не отозвалась. Я закричал снова, но и этот зов остался проигнорированным. И тогда я побежал. Два трупа отреагировали на моё движение: они повернулись и двинулись прямо на меня. Хорошо, что я был быстрее. Я в пару прыжков преодолел расстояние между собой и сестрой, схватил Лили в охапку и понёсся в дом что есть мочи. Едва ли моя скорость могла избавить нас от погони. Зомби были медлительны, — несмотря на то, что шаги их были часты, — но в какие-то моменты, покачиваясь, им удавалось делать очень даже широкие шаги, что явно играло не в мою пользу. В голове вопросы всплывали один за другим: кто эти твари? Что за чертовщина здесь происходит? Откуда они взялись? Неужели Лили вышла из дома, увидела их, но всё равно пошла к почтовому ящику? Или трупы так быстро налетели на запах человеческой плоти? Один из мужчин выстрелил в одного из бегущих за нами зомби. Судя по звуку, пуля пришлась трупу в голову. Капли брызнувшей, словно из взорвавшегося пакета крови попали мне на спину. Когда я почувствовал это, стало ещё страшнее. Я был в ужасе. И страх пробудил меня. Мы влетели в дом. Я потратил время, чтобы поставить Лили на ноги, и когда обернулся для того, чтобы закрыть дверь, обнаружил, что ровно в этот самый момент через дверной проём в дом юркнул мертвец. Я понял, что если хочу рассказать Эйприл о том, что произошло, то должен сесть. Громко вздохнув, я сел на край её больничной койки и положил локти на колени, пальцами зарывшись в свои волосы. Воспоминания причиняли почти физическую боль. — Ты в порядке? — Эйприл примостилась рядом со мной, и я почувствовал её руку на своём плече. Приятно было ощущать её прикосновения. Девушка наклонилась ко мне, чтобы видеть моё лицо. Я покачал головой. Конечно же, я не в порядке, и Эйприл видела это. Я посмотрел ей в глаза: — Знаешь, я ведь виновен в её смерти. Труп, которому удалось проникнуть в дом, бросился на меня, и я оказался прижатым к полу. Растерянный, я в панике схватился рукой за ручку двери кухонного шкафчика и резко выдвинул ящик, который ударил зомби по голове, тем самым сбив зомби с меня. Я успел вытащить нож из того же самого ящика до того, как труп вновь накинулся на меня. Лили истошно завопила. Отбиваясь от живого мертвеца, я закричал Лили: — Беги! Беги наверх! Спрячься! — вопил я, морщась от ужасного трупного запаха, нависшего надо мной, и не глядя бил зомби ножом. Лили замешкалась, но в конечном итоге всё-таки убежала наверх. Знание того, что девочка оказалась на максимальном расстоянии от трупа, немного утешило меня, но особого облегчения я не почувствовал. Теперь я должен разделаться с этой тварью и спасти сестру. Тогда моя совесть будет чиста. Всего пару дней назад я пересматривал очередной фильм про зомби, и точно помнил, что их глаза, независимо от степени разложения, передают зрительные образы в заражённый мозг. Просто кто-то видит лучше, кто-то — хуже, но факт остаётся фактом. Они видят. Они всё видят. Что бы я ни сделал, мешок гнилых органов об этом узнает. Если в этих фильмах была хоть какая-то доля правды, конечно. Судя по тому, что зрачки этого трупа двигались, он был вполне себе зрячим. Я должен лишить его глаз. Задача непростая, но я справлюсь. Я сделаю это ради Лили, ведь если прикончат меня, смерть настигнет и её. Я откинул мертвеца ногами назад. Труп издал страшный звук, похожий на поросячий визг и крик одновременно, и полетел на горшок с комнатной пальмой, опрокинул его, разбил и высыпал землю на пол. Зомби зашипел. Вряд ли ему было больно. Должно быть, мёртвые не чувствуют боли. Во всяком случае, так оно или нет, я выиграл время, которое мне было жизненно необходимо. Зомби не потребовалось много времени, чтобы подняться. Он также не стал отряхиваться и даже не оглянулся на испорченное его собственной персоной растение, разумеется. Я вдруг задумался, каким он был человеком. Но единственное, что я мог определить по его внешнему виду, так это то, что он был парнем. И даже это я понял лишь по его одежде — чёрная толстовка с красной надписью — которую я даже не мог прочитать, потому что одежда была настолько рваная, — и джинсы — когда-то синие, но теперь перепачканные в траве, земле и чужой крови. О самом лице бедного парня мне хотелось бы навсегда забыть. Коричнево-пурпурный цвет кожи, которая в некоторых местах висела, обнажая куски гнилого мяса. Вряд ли зомби обладали способностями к регенерации. Казалось, его тело сейчас распадётся на части. Вооруженный двумя вилками, что проворно достал из ящика, пока зомби поднимался, я с боевым кличем бросился прямо на чужака. Но Оливер Дженкинс, охотник из соседнего дома, меня опередил. Мужчина — ему было только за сорок, но в волосах и щетине уже была заметна седина — в серой, мокрой от пота футболке и кожаной чёрной куртке неожиданно возник справа от меня и выстрелил трупу в голову. Сопровождаемый ужасным звуком разрывающейся плоти, выстрел здорово напугал меня. Я отшатнулся, да так, что споткнулся о валяющийся на полу нож и упал на спину. Я ошеломлённо посмотрел на своего спасителя. Я был благодарен, восхищён и испуган одновременно. Оливер спас нас. Он спас меня и Лили. Этот долг я ему никогда не отплачу. Я медленно перевёл взгляд с Дженкинса на зомби. Теперь это был уже труп зомби. Труп трупа. Труп-труп. Он валялся у стены, рядом с осколками цветочного горшка. Выстрел в голову превратил его лицо в месиво противного коричневого цвета. Кровь была тёмной, почти чёрной. Выглядел я, должно быть, таким, каким себя и чувствовал — слабонервным парнишкой, которого в любой момент может вывернуть наизнанку от всего пережитого за последние пять минут. Оливер был мужчина серьёзный и немногословный. Его рот скривился в неком подобии улыбки, он кивнул мне, протянул свою крепкую руку, чтобы поставить меня на ноги, и быстро вышел на улицу, чтобы помочь своему напарнику. Оливер застрелился на полпути до Нью-Йорка. Решил с достоинством уйти из жизни, не позволил Капсуле обрести раба в его теле. Любое самоубийство — проявление слабости. Но Оливер сделал это потому, что был сильным. Он поступил правильно. Мало у кого хватало мужества на такое тяжёлое решение. Я подошёл к трупу мертвеца. Зачем? Боялся, что он всё ещё жив. Я пнул его ногой, чтобы убедиться в том, что парень окончательно сдох. Он никак не отреагировал. Не шевелился, не издавал присущего всем этим тварям шипения. Под крики и выстрелы, доносившиеся с улицы, я поднялся по лестнице наверх, в комнату Лили, но девочки там не было. Моё сердце забилось с бешеной скоростью. Вновь охваченный паникой, я забежал в спальню родителей, что находилась на противоположном конце этажа, проверил всё в своей комнате — ничего. Я пробежался по этажу три раза, но ничего не обнаружил. Схватившись за голову, я принялся расхаживать по коридору взад-вперёд, будто бы это могло помочь мне в поисках. И тут мой взгляд перескочил на лестницу, что вела на крышу. Она была открыта. Слава Богу! Лили спряталась там! Ободрённый надеждой, я быстро взобрался по лестнице наверх и, оказавшись на крыше, застал Лили плачущей. Она сидела, подтянув колени к груди, и хлюпала носом. Едва заметив меня, она вскочила на ноги, подбежала ко мне, обняла и уткнулась в мой живот — я был самым высоким в своём классе, да и Лили была довольно высокой девочкой для своего возраста, но всё равно, даже встав на носочки, доставала мне не выше живота. Я погладил девочку по голове, пытаясь успокоить малышку. Мне и самому не помешало бы прийти в себя, но видеть Лили живой было моим утешением в тот миг. Мы простояли так около минуты, пока у меня не хватило смелости выглянуть вниз — на улицу. И тогда я увидел то, чего больше всего боялся увидеть. Дорога была усеяна трупами. Трудно было различить, кто из них был живым человеком до сегодняшнего дня, а кто был давно мёртв, но убит лишь сейчас. Люди, зомби — все они смешались в бесформенную массу рваной плоти, крови и трупного запаха, который чувствовался даже на крыше. Оливер, вместе с другими мужчинами — видимо, ребята подоспели только что, — перешагивали через мёртвые тела и некоторым выстреливали в голову во второй раз — вероятно, для того, чтобы в их окончательной смерти не было никаких сомнений. Лили, которая только что подошла к краю рядом со мной, ахнула и снова зашлась слезами. Я отвернул её милое детское личико от дороги, присел на корточки и крепко-крепко обнял. Это была первая зарегистрированная атака на Даллас. В тот день в городе погибли сто восемьдесят шесть живых человек. Наша улица была лишь началом. Откуда взялись столько зомби за один день и где они были раньше, никто так и не выяснил. Предполагалось, что они прятались. Это дело быстро замяли. Не показывали по телевизору, чтобы не наводить панику в других штатах. Однако, происшествие такого масштаба нельзя игнорировать. Вирусные видео с нападениями зомби удаляли, но не так уж оперативно — люди всё равно успевали посмотреть, пересмотреть, а то и поделиться с друзьями такой находкой на просторах всемирной паутины. Кроме того, живые свидетели нападений не желали держать рот на замке. Местное телевидение пыталось выдать записи, на которых были засняты атаки ходячих мертвецов, за монтаж и обман. Однако, когда зомби стали появляться в других городах, других штатах, других странах, на других континентах, никто уже не мог выдать это за враньё. Люди видели как их друзья, родственники, коллеги по работе и просто знакомые заболевали. Кто-то из заражённых обращался в зомби, кто-то, кому повезло, умирал. Люди паниковали. Начался хаос. Вся планета была охвачена ужасом. Все боялись. И тогда власти попытались успокоить людей тем, что нашли создателя вируса — Джордана Мортинсона. Вскоре его арестовали и вроде бы казнили. Это был старый-старый человек, который, казалось бы, вот-вот развалится на части. Сколько ему было лет? Восемьдесят? Девяносто? Разве мог он быть моим отцом? Неужели та женщина, Эмбер Хайленд, которая являлась моей биологической матерью, могла в двадцать лет клюнуть на такого старика? Тогда он был на девятнадцать лет моложе, но, разве можно поспорить с тем, что разница в их возрасте была слишком велика? Эйприл осторожно сунула руку в карман моего комбинезона. Я перехватил её руку, и получилось так, что её ладонь сейчас лежала в моей. Мои пальцы сжали её хрупкую кисть. Мы оба смотрели на камень, что лежал на ладони Эйприл. Малахит. Малахит, который я везде таскал с собой с момента гибели сестры. — Это ведь принадлежало ей, не так ли? — тихо спросила девушка. Я поднял на неё глаза. Эйприл смотрела прямо в мои. Я заметил, что наши лица разделяют всего два фута. Ещё немного, и мы могли бы поцеловаться. Я запретил себе об этом думать. Я опустил взгляд на наши руки и кивнул: — Да, это принадлежало ей. Лили собирала камни. Самые разные. Несмотря на столь юный возраст, она находила своё хобби весьма занимательным. Вместо игрушек на свой день рождения она получала редкие камни, и это приводило её в дикий восторг. Малахит был её любимым, поэтому она взяла его с собой в дорогу до Нью-Йорка, как самую ценную вещь, которую когда-либо имела и с которой не хотела расставаться. Отца она даже не видела, ведь когда родилась, его с нами уже не было, но мама рассказала ей, что раньше этот камень принадлежал ему. Именно оттуда у Лили было такое влечение к подобным вещам. Ей казалось, что так она будет к отцу ближе. Жаль, что это не моя семья. Я был четвёртым лишним. Чужаком. Я был чужаком в этой семье. Слова полились сами собой, точно давно уже ждали своего часа. — Когда до Нью-Йорка оставалось примерно две недели, мы решили переночевать в большом особняке в Огайо. — Я хорошо помнил ту ночь и всё до самых мелких деталей. — Вся наша группа вместилась туда. Тогда нас было много. Очень много. Лили с мамой спали в самой верхней комнате. Когда-то это была детская… А стала могилой для моей семьи. Мне не надо было видеть лицо Эйприл, чтобы почувствовать, как она напряглась. — Ночью заражённые проникли в дом. Большинство людей успели выбежать до того, как наш тогдашний командир, Оливия, подожгла дом с целью уничтожить зомби. Дом уже горел, когда я его покинул. Выбегая, я был уверен, что Лили и мама ждут на улице. Однако, их там не было, и я рванул обратно, но даже до третьего этажа не смог дойти — дальше второго огонь не пустил, при этом едва не убив меня самого. С тех пор у меня появилось прозвище. В этот дом зашёл Джейсон, но вышел уже Феникс, — подытожил я свой рассказ, который сопровождал напряженными паузами и болезненными вздохами. Я сказал ей своё настоящее имя не случайно. Я не проболтался. Я планировал это уже очень давно. Эйприл должна была знать правду обо мне. — Я сбежал. Это прозвище мне не подходит. — Джейсон, это не твоя вина. Никто не мог им помочь, — горячо возразила она. — Тот, кто остался в живых, часто винит себя в смерти другого. Это значит, что у тебя есть сердце и чувство вины. Этого многим людям не хватает. Я не ответил. Что я мог сказать? Согласиться с ней? Где-то в глубине души я понимал, что Эйприл была права как никогда. Но я не мог простить себя за содеянное. — Кроме того… — Эйприл улыбнулась. Её приятный голос — бальзам на мою израненную душу. — Имя Джейсон мне нравится больше, чем Феникс. Оно… красивое. Странно было снова слышать своё имя. Странно было откровенничать здесь с Эйприл. Странно было чувствовать её прикосновения. Но ещё более странно было мечтать о её поцелуе. Не разрывая зрительного контакта с ней, я выпрямился. Взгляд перескакивал с её глаз — чистых, глубоких и решительных — на розовые губы. Самый красивый оттенок розового, который я когда-либо видел. Её губы были чуть приоткрыты. Тонкая верхняя, с ярко выраженной дугой, и полная нижняя. Ещё год назад я не нашёл бы такое сочетание привлекательным. Год назад я бы даже на обратил внимания на эту девушку. Раньше я видел только фигуристых длинноволосых красавиц с яркой помадой на губах. В своё оправдание сейчас я мог признать лишь то, что я был слеп. — Джейсон… — почти задыхаясь, прошептала Эйприл. Не так, будто пробовала моё настоящее имя на вкус. Так, будто это было необходимо ей, как глоток свежего воздуха. Я был измученным странником в горячей пустыне, она — глотком холодной воды. Я распадусь на части, если не сделаю этого. Всё это время, в последние недели, формировалось и крепло моё влечение к ней. Я начал замечать, что моё сердце бьётся быстрее, когда она смотрит на меня своим осуждающим или понимающим взглядом; всё чаще ловил себя на том, что смотрю на Эйприл, когда она не видит; понимал, что жду вечера, чтобы с ней наедине отправиться к Венди. Моя рука потянулась к её тонкой шее и притянула её голову к моей. Я чувствовал её свежее сбивчивое дыхание, почти слышал стук её сердца. Заглядывая в её глубокие, свежие, ясные глаза, я опустил веки в ожидании того момента, когда, наконец, попробую её губы на вкус. Но вдруг она отстранилась. Просто отвернулась от меня и, смущённая тем, что могло только что произойти, отодвинулась на кровати. Последние две недели я только об этом и думал. Это накатывало постепенно и необратимо, как знание, которого не минуешь, пока не накрыло меня с головой. Я был уверен, что она чувствует то же самое. Все девушки, которых я знал до апокалипсиса, были готовы на всё, чего я только мог пожелать. Поведение Эйприл завело меня в тупик. Я думал, что понимаю девушек. С самого начала она вела себя по-другому, но я никогда всерьёз не задумывался, что она — да вообще кто-то — может мне отказать. Реальность дала мне лихую пощёчину. — Эйприл, что-то… не так? — Я был задет. Задет и растерян. Непонимание сочилось сквозь мой взгляд, и я не мог этого скрыть. Первая девушка, на которую я обратил внимание за весь год, первый человек, которому я осмелился рассказать правду о себе по собственной воле, просто отвернулась от меня. Неужели она ничего не почувствовала, когда я прикоснулся к ней? Девушки таяли, ощущая мои прикосновения, млели от одного только звука моего голоса. Эйприл сглотнула и смущенно подняла на меня взгляд своих карих глаз. — Знаешь, я часто думала, что сделало тебя таким, — она вдохнула воздух через рот и замерла, глядя на меня. Чуть поколебавшись, продолжила: — Таким холодным, скрывающим чувства и эмоции, вечно прячущимся в своей скорлупе. Я думала, потерял ты семью, любимую девушку, или всё это сразу… Теперь я знаю, — она поджала губы и снова отвела взгляд. — У меня никогда не было любимой девушки, — признался я и со вздохом уставился на свои руки, не зная, куда их деть. — У тебя не было девушки? — с нескрываемым сомнением в голосе переспросила она. — Не верю. — Девушки-то были, — поправил я. — Но любимой не было. Эйприл сомкнула пальцы в замок, громко вздохнула и на выдохе произнесла одно лишь короткое: — Ясно. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Эйприл молчала, и я молчал. А что было говорить? Я оказался в ситуации, в которой никогда прежде не был. Я даже морально не готовился к такому повороту событий, потому что более чем на сто процентов был уверен, что не получу отказа. Оказавшись в ситуации, которую не мог контролировать, я понял одну важную вещь. Я слишком много о себе думал. А высокомерие может мешать. — Прости, — я первым обрёл дар речи. Самым верным решением в этой ситуации казалось извиниться. — Я не хотел на тебя давить. — Ты… не давил. — Эйприл покачала головой и посмотрела мне в глаза. Она больше не смущалась и выглядела вполне себе уверенно, но казалась грустной. Учитывая, что произошло до моей попытки поцеловать её, уныние было предсказуемо с самого начала. — Просто я не… — она колебалась. — Можем мы просто забыть об этом? — попросила она прямо. — Никаких косых взглядов или неловкого молчания… Я просто хочу, чтобы всё было, как раньше. Желательно, чтобы ты почаще был собой, конечно… — усмехнулась она. Нам оставалось только шутить. Я выдавил из себя фальшивую улыбку. — Хорошо, — кивнул я и улыбнулся, хотя мне было отнюдь не весело. — Уже забыли. — Ну и… что нам теперь делать? — Эйприл вернулась к главному вопросу, который нельзя было откладывать. Я был абсолютно пуст. Я понятия не имел, как нам быть. Я не хотел разочаровывать Эйприл, но в данной ситуации был абсолютно бессилен. — Хотел бы я ответить, но… — тихо произнёс я. — Нам остаётся только ждать. — Чего? Чего ждать? — Эйприл нахмурилась. Выглядела она так, словно собиралась выдать мне очередную тираду о бессердечности. — Ждать, когда учёные из Рокфеллер-центра найдут заражённых. Или момента, когда за нами явятся, чтобы обвинить в измене и казнить, — выдал я абсолютную правду. — Что?.. — голос Эйприл надломился. Она вскочила на ноги. Казалось бы, она готова была осесть на пол и расплакаться там. — Мы предатели, Эйприл, — сказал я самую очевидную вещь на свете. — Укрыв заражённую, мы стали изменниками. А предателей здесь положено казнить. — Но мы не могли поступить по-другому, Джейсон, мы… — Эйприл прикрыла рот ладонью и в ужасе попятилась. — Положено не значит правильно. Закон не значит человечность. — Я встал и подошёл к ней. — Dura lex sed lex. Наверняка ты уже не раз слышала это выражение… — На уроках латыни, — тревожно закивала она и, потирая свои плечи так, будто пыталась согреться, принялась расхаживать по палате. — Это значит… Закон суров, но это закон, так? — Так, — подтвердил я. — Вот уж не думал, что однажды мне придётся воспользоваться этой фразой всерьёз. Эйприл тяжело дышала. Она нервничала и явно чувствовала вину за всё, что произошло. Это грызло её изнутри, и она не способна была скрыть свои душевные терзания. Она вся дрожала, но я не осмелился подойти к ней и обнять. Теперь, когда Эйприл знала, что я чувствую к ней, она могла испугаться и оттолкнуть меня, расценив это не так, как мне хотелось бы. Говорят, когда человек узнаёт о симпатии второго, некогда привычные жесты начинают казаться ему слишком интимными. — Чёрт, чёрт, чёрт! — её голос звучал истерично. Она зарылась руками в свои тёмные волнистые волосы, будто собиралась вырвать их. — Что я наделала! — Эйприл, возьми себя в руки. — Я смотрел ей прямо в глаза, предостерегающее выставив руки вперёд. Этот жест был призван успокоить ее, но у меня плохо получалось. — Ты ни в чем не виновата. — Венди умрёт из-за меня! Я слишком плохо её спрятала! Я худшая сестра в мире! — Ее глаза наполнились слезами. За это время Эйприл здорово привязалась к девочке. Она воспринимала её как родную сестру и относилась соответсвенно. — Теперь меня казнят. Может, я и заслужила… но… тебя… тоже… убьют… — Она давилась слезами. — Два дорогих мне человека умрут! Неожиданно её ноги стали ватными, и она упала бы на колени, если бы я не успел её подхватить. Ладонью правой руки я бережно погладил ее по голове, крепко прижав к себе. Я позабыл о смущении и боли, которую Эйприл мне сегодня причинила. Это всё было неважно. Что бы ни случилось, я должен сохранить ей жизнь. Если Эйприл схватят и обвинят в измене, я найду способ освободить её от наказания. Она жертвовала всем ради всех. Пора кому-то пожертвовать чем-то ради неё. У неё чистое сердце и самые лучшие намерения. В ней нет ни капли жестокости или человеческой ненависти. Такие люди на вес золота. И эта же самая их собственная доброта и самоотверженность однажды их погубит, если никто за них не вступится. Я собираюсь стать этим самым заступником. — Послушай, Эйприл, — зашептал я. — Ты самая удивительная и добрая девушка, которую я когда-либо знал. В одном твоём мизинце теплоты больше, чем в сердцах всех людей, которых я оставил позади и чьих жизней коснулся. Ты видишь лучшее в людях и желаешь всем только добра. Я вижу, как ты пытаешься… понять меня, пусть это и непросто. Я не стою этого. Забудь обо мне. Без меня этот мир не стал бы хуже. Но без твоей доброты и заботы о других он потускнеет, — сегодня я и без того выдал слишком много личного, но если мои слова могут сделать ей приятно или хотя бы на минуту отвлечь от грузных мыслей, я готов продолжать. — Я не позволю им убить тебя, Эйприл. Ты слышишь меня? — Я взял её мокрое от слёз лицо в ладони. Она жалобно на меня посмотрела. — Ты не умрёшь, поняла? Любой ценой… — Я виновата в этом, Джейсон, — перебила Эйприл. — Ты не должен отвечать за мои ошибки. В любом случае, я не жалею о том, что сделала. Я не смогла бы жить со знанием того, что по своей воле сдала невинного ребёнка на верную смерть. — Она в последний раз хлюпнула носом. Я видел, как она боролась. Эйприл пыталась успокоиться, перестать плакать и быть сильной. Но она вовсе не обязана была быть сильной. Когда я увидел, на что она пошла ради чужого ребёнка, то подумал о том, что мы не проиграли. Мы ещё можем победить. Человечество справится с Капсулой, если не утратит свою человечность. Мы проиграем лишь тогда, когда последний из нас решит, что человеческая жизнь ничего не стоит. И я точно знал, что если Эйприл останется в живых, она никогда этого не допустит. Вот что привлекало меня в ней. Она была чиста, совестна и добра. Она ценила каждую сохранившуюся на планете жизнь и готова была отвечать за тех, кто ещё остался. Даже если это был заражённый — в этом случае она просто хотела сделать последние часы, дни, месяцы его жизни максимально хорошими. Этого она хотела для Венди. Дать ей немного любви перед тем, как девочке придётся отойти на тот свет. Храбрость это была или глупость — не имеет значения. Этого человечеству точно не хватало. Согласившись оставить Венди в живых, я автоматически согласился идти до конца. Я знал, на что иду. Пути назад нет. Отступать слишком поздно. Я не брошу Эйприл несмотря на то, что единственное, что нас связывало, — наш секрет, — мы сегодня потеряли. — Я жалею лишь о том, что втянула в это тебя. — Она смотрела в мои глаза, словно выискивая в них решение проблемы. Моя левая рука обнимала её, правая — лежала на затылке. Я прижался своим лбом к её. Моё сердцебиение участилось, — как предсказуемо! — а её дыхание начало восстанавливаться. — Но я не жалею об этом, — заверил я, и мои губы растянулись в улыбке. На этот раз она была искренней. Я хотел увидеть такую же на лице Эйприл. — Я с тобой до самого конца. Она была тронута до глубины души. Её лицо озарила улыбка, и жить стало легче. Чуть-чуть.
