Без записи

Все началось вполне банально: Ханамия проводил маму до машины под редким колючим дождем, который за десять минут ее последних напутствий превратился в острый холодный снегопад. Следующие пару дней у Ханамии долго и нудно болела голова. На улице похолодало, и ему казалось, что холод просочился ему в уши и теперь крутится в черепе, как салат в центрифуге. Свое скверное настроение Ханамия запивал кофе, обезболивающими и заедал страданиями секретарского аппарата, с которым непосредственно сношался (как сам любил мрачно шутить в узкой киридайной компании) по долгу службы — часто и муторно. Насыщенней протекали лишь его отношения с бухгалтерией. За два дня боль не только не прошла, но как будто бы пустила корни. Затылок пульсировал. Ханамия решил было, что приболел, но горло у него, как он сам убедился, глядя в зеркало, было в порядке, лимфатические узлы нормального размера и никакой температуры. О том, что у него болят зубы, Ханамия узнал, раскусив льдинку. Ему показалось, что в десну воткнули раскаленную иглу, пронзившую голову до самой макушки. Ханамия прилежно записался к зубному. — Так больно? — врач деликатно постучал Ханамии по зубу. — Больно, — глухая, невнятная боль охватила как будто половину челюсти. Ханамии сделали рентген, и пожилой врач с лицом узким, сухим и жестким долго рассматривал снимок под яркой лампой. — Зубы у вас в порядке, десны… Ханамия предпочитал с врачами быть деликатным и елейным — со здоровьем и людьми, которые за него ответственны, стоило обращаться тактично. Врач пустовато смотрел на Ханамию поверх очков. Тот чувствовал, как улыбка его искривляется по образу боли, которую он испытывал. Врач прописал ему полоскание для десен и пообещал, что через десять дней все пройдет. Ханамия внимательно следовал предписаниям: полоскал рот, не ел вместе горячее и холодное и просто не ел и не пил ничего холодного; как и всегда, пользовался зубной нитью и чистил зубы три раза в день. Он перестал спать — боль будила его по ночам, утомительная, нудная, пронизывающая его сны насквозь черными ветвистыми корнями и засасывающая рабочие дни, тусклые из-за мутной ветреной погоды. В одно утро, глядя на серое свое изможденное лицо с кожей, которая из-за недосыпа начала казаться нечистой, Ханамия понял, что больше не выдержит. Он наспех оделся, накинув пальто поверх домашних штанов и любимого, видавшего виды свитера, сунул ноги в первые попавшиеся кроссовки и выскочил в холл, на ходу заматываясь в шарф и вызванивая маму. Та на звонки не отвечала, шарф казался бесконечным и колючим, Ханамия, шипя, сумел дозвониться только ее шоферу. Обращаться к абы какому дантисту ему не хотелось. Шофер, предварительно тоже куда-то позвонив, отвез Ханамию в стоматологию — “каждый день, семь дней в неделю”, обещала вывеска. — Пройдемте. — Но запись… Администратор снисходительно улыбнулась. Ханамия бледно усмехнулся в ответ — имя его матери открывало многие двери: вип-залов в ювелирных магазинах, лож в театрах и вот — стоматологического кабинета. Ханамия снял пальто и понес его в руках, слишком усталый, чтобы обращать внимание на свой внешний вид. Боль заключила его мозг в клетку под напряжением, Ханамии хотелось избавления и спать. — Добрый день, Ханамия-сан, — в лицо уставилась лампа. Ханамия видел только торс в свежайшей светлой форме, сильные руки чуть ниже коротких рукавов. Врач натягивал резиновые перчатки. — На что жалуетесь? — и тут Киеши Теппей просунул голову прямо в сияние лампы. Ханамия рассмеялся было, но боль тут же отдалась в виски. — Болит, — пожаловался он, сморщившись. Киеши, надев широкие пластиковые очки, почесал мизинцем переносицу. Ханамия готовился к грядущему выяснению проблемы как к неприятному, необходимому допросу. «Спросить что ли, принимает ли кто-то еще?» — лениво подумал Ханамия. Но тут же решил, что особого смысла в этом нет: он отлично знал тип людей, которых терпеть не мог, и если о них и можно было что-то сказать точно, так это что выбранному делу они отдавались страстно, полностью и целиком. — Откройте рот, — Киеши ничего не трогал, только светил, потом деликатно пощупал десны. Боль, до того мерзкая и гнетущая, стала вдруг почти сладкой. Киеши ничего не спрашивал, лишь нахмурился. Подумал немного, постукивая ногой по ножке стула. — Давайте на рентген. — Мне уже делали, — ляпнул Ханамия, не подумав. — Вы привезли снимок с собой? — Киеши улыбался, но в улыбке его не было насмешки, только участие. Ханамия, которого такое обычно бесило, странным образом приободрился, даже боль, словно бы испугавшись большого, светлого Киеши, несколько отступила. — Нет. Киеши никак это не прокомментировал, только кивнул: — Следуйте за мной. Киеши вел Ханамию длинным, пастельного цвета коридором со стенами, на которых фотографии цветов перемежались красочными снимками распахнутых ртов, вскрытых челюстей и зубов в разрезе. Ханамия брел за Киеши, глядя на то, как ровно ходят лопатки под тканью, отглаженной до состояния полупрозрачной костной пластины, и казалось ему, что под формой Киеши обнажен. Нельзя сказать, что в нынешнем состоянии это пикантное подозрение как-то особенно взволновало Ханамию, но и равнодушным почему-то не оставило. Сядь, если на шее есть что-нибудь металлическое — сними, Киеши отдавал стандартные приказы бесстрастным голосом и сам был так же равнодушно-профессионален и отстранен. Ханамия вдруг почувствовал себя просто очередным посетителем, единицей в журнале отчетов, никем. Открой рот, Киеши скользнул ему между губ прохладными пальцами, затянутыми в латекс, у Ханамии вспотели виски. Прикуси, постарайся не дышать. Потом опять был коридор с фотографиями и кресло в кабинете. Киеши, снова хмурясь, долго рассматривал снимок, а Ханамия рассматривал его. Так иногда бывает: сощелкнутся несколько факторов, вроде просмотренной когда-то порнушки с медсестрами, формы, показавшейся слишком короткой, симпатичного лица или особой манеры улыбаться — и вот уже самая обыкновенная медсестра в больнице вызывает нежеланные эротические переживания. Ханамия пялился на Киеши. — Дай я кое-что проверю, — Киеши снова направил Ханамии в лицо лампу, снова сунул ему пальцы в рот, что-то нащупывая. Ханамия наряду с болью испытывал странного рода смятение. — Ага. Киеши выключил лампу и отодвинулся. — Очевидно, ты как-то умудрился застудить десну, — Ханамия отметил этот явно непроизвольный переход на «ты», — она воспалилась, и одновременно с этим разболелся зуб мудрости с кариесом. Воспаленная десна его закрыла. Хорошая новость в том, что пульпита нет и было бы достаточно поставить пломбу. Плохая — это зуб мудрости, к нему слишком плохой доступ. Обычно считается, что в таких случаях зуб проще вырвать, чем лечить. «Плохой доступ?» Ханамия открыл рот во всю ширину. — Уххх, — первые несколько мгновений Киеши выглядел ошарашенным, потом — восхищенным. — Вот это мечта стоматолога! Ханамия тяжело сглотнул. Его прогрессирующая обезличенность как пациента явно сыграла с ними обоими скверную шутку: Киеши, первоначально по-врачебному дружелюбный, но скованный, явно позабыл, кто перед ним, обманутый внешней покладистостью Ханамии. Ханамия смотрел, как Киеши, охваченный азартом, склоняется над ним, и впервые мог толком разглядеть его в таком приближении. Киеши коротко постригся, настолько коротко, что, кажется, волосы его невозможно было растрепать, зато стало видно, насколько они густые и мягкие; брови остались прежними. Он натянул на лицо маску, и Ханамия видел только ярко освещенную верхнюю половину лица. Глаза у Киеши были самого распространенного цвета — орехово-карие; Ханамия близко-близко увидел в них черные крапинки, лучистый геометрический узор с чередованием светлых и темных оттенков. Радужка по рисунку напоминала стилизованное солнце с сердечником в виде живого подрагивающего зрачка. Кажется, Киеши истолковал его молчание по-своему. — Хочешь, я сделаю укол обезболивающего? — спросил Киеши, и участливая мягкость его тона показалась Ханамии незаслуженной нежностью. Он хотел — не из-за особой чувствительности или трусости, просто устал от боли. Киеши достал шприц со страшно изогнутой гибкой иглой. — Будет больно, — в голосе Киеши слились обещание, утешение и насмешка. — Откинь голову. Ханамия откинул голову, Киеши латексными пальцами прижал ему язык. Стало больно. — Десять минут. Боль от укола медленно гасла, унося с собой и ту, другую боль, ветвистую и стеклянную, захватившую Ханамию целиком. Киеши успокаивающе чем-то шуршал и звенел на периферии, за кругом света, уставленного Ханамии в лицо. Ханамия сам не заметил, как задремал. Его сон, похожий на мелкий ручей, прогретый инкубаторным светом лампы, свивался красновато-телесными кольцами и танцевал невнятным шепотом, сконцентрировавшимся в конце концов в тихое и оттого интимное: — Ханамия, открой рот. Ханамия? Как это часто бывает, среди руин крепостной стены сознания, павшей под давлением сна, вспыхнуло и улеглось плотными складками безудержное видение того, зачем Ханамии открывать рот по просьбе Киеши. — Ханамия, эй, — Киеши вскользь коснулся его нижней губы, и Ханамия инстинктивно, все еще в полусне, приоткрыл губы. Проникновение пальцев в перчатке в его рот неожиданно превратилось в одно из острейших порнографических переживаний если не всей жизни, то последней пары лет — точно. Ровно с той поры, когда самый острый пик буйства гормонов остался позади и на смену ему пришли небольшой, но полновесный опыт, разборчивость и брезгливая лень. Киеши, вполне очевидно, ни о чем подобном не подозревал. — Так, так. Все будет хорошо, — его взгляд на мгновение сконцентрировался на лице Ханамии, осветился беглой улыбкой и снова стал сосредоточенным и непроницаемым. Киеши приступил к работе. Ханамия чувствовал только онемение, горький привкус у корня языка и тупое давление на десну. Киеши зажужжал сверлом, запахло паленой костью. — Ну вот, вот так, — приговаривал Киеши, пока Ханамия поеживался от тихих, но удивительно неприятных звуков. — Прополощи рот, сплюнь. Пощелкай зубами. — Что? — Ханамия едва не поперхнулся. Киеши показательно клацнул челюстями. — Ничего не мешается? Все нормально? — и по-врачебному беспардонно снова запихнул Ханамии пальцы в рот. «Руки баскетболиста, пальцы ювелира», — горячечно пронеслось в голове Ханамии. Киеши плотно, аккуратно и настойчиво щупал его десну. Ханамия не знал, как это случилось, но эйфория из-за отсутствия боли, облегчение и что-то еще не распознанное им, внезапное, темное, слилось в невероятной силы возбуждение. Он корчился под прикосновениями Киеши, морщился, язык его (и ему было за это стыдно) мазал по ладони Киеши, по невкусной тонкой резине. «Сейчас кончу», — думал Ханамия в ужасе, чувствуя, как прилипают к шее потные пряди и разгораются болезненным румянцем щеки. — Тише, тише, погоди, дай я посмотрю, — в голосе Киеши звучала растерянность, однако движения его оставались скупыми и точными: он крепко взял другой рукой Ханамию за челюсть и сжал ее, чтобы зафиксировать голову. Как и любой юноша, Ханамия в подходящем возрасте просмотрел некоторое количество хентая и откровенного видео и остался задет и, вместе с тем, равнодушен. Теперь во вспышке, в которой перед ним прошли все хрипящие придушенные женщины, все нарисованные девушки с закатившимися глазами и высунутыми языками, к нему пришло понимание сути эротизированного насилия. Он никогда не отличался особым эмоциональным интеллектом, что позволяло ему черпать удовольствие, не омраченное никакими угрызениями совести, из самых разных источников. Например, из профессиональных, правильных действий ничего не понимающего Киеши — аккуратного, доброжелательного и по-человечески хорошего. Ханамия промельком увидел перед собой его растерянное лицо: приподнятые в удивлении брови, тревожный взгляд. — Ханамия, больно? — Киеши, не рассчитав, чуть сильнее надавил на десну. В это мгновение Ханамия словил невероятный оргазм: темный, сильный, тягучий, похожий на вспышку крохотной звезды в озере черной сладкой патоки. — Больно, — прохрипел он, до хруста вцепившись в подлокотники кресла, гася судороги, и для верности прикусил пальцы Киеши, чтобы тот не вздумал дернуться, отодвинуться и понять, что происходит, отчего оргазм его проделал дополнительную головокружительную петлю. — Может, еще обезболивающего? — Ханамия еле слышал Киеши сквозь гул в ушах. — Разве что таблеткой. Ханамия взял услужливо протянутую салфетку и вытер дрожащей рукой лоб. — Заморозка, что ли, рано отошла? — Киеши отступил в угол кабинета, Ханамия слышал, как он со щелчком стягивает перчатки, но думать мог только о том, что кончил, и хорошо, что на нем плотное белье, но штаны-то домашние, и отлично, что он прошел в кабинет с пальто, и администратор ничего не посмела ему сказать, только выдала бахилы. И теперь самое главное было добраться до пальто и закутаться в него. Судя по всему, Киеши ничего не заметил — спасибо яркой лампе и его сосредоточенности — а если что и заметил, то списал на боль или истолковал неправильно. — На этом все? — Ханамия чуть-чуть хрипел, во рту было суховато и невкусно. — Все, — Киеши чем-то шуршал. Ханамия, стараясь не выпускать его из вида, соскользнул с кресла, в одно движение добрался до стула, сдернул с его спинки пальто и застегнулся на все пуговицы. Киеши посмотрел на него, слегка нахмурясь. — Ноет, — пожаловался Ханамия. — И будет ныть, с десной, наверное, было совсем плохо. Тебе прописывали полоскание? — Прописали, и я полоскал. — Молодец, — ровно похвалил Киеши, и Ханамия осекся. — Иначе было бы хуже. И продолжай. А сейчас, как отойдет заморозка, болеть все равно будет — не зуб, а десна. Из-за пломбы и воспаления. Продолжай полоскать и принимай обезболивающее, но лучше бы не дольше двух дней. Киеши посмотрел на пальто: — Идемте, я вас провожу. Ханамии не понравилось, что он вернулся к вежливому обращению. У него в голове еще со школы остался некий образ Киеши, гало вокруг неприятного воспоминания, надетого на переживание первого сладостного торжества и приглушившего, испортившего его. Так и сам Киеши вспоминался Ханамии неприятно, искаженно, точно старая фотография, деформированная трещинами. Вся нынешняя встреча перетряхнула и обнулила его память — Киеши был и такой, и не такой, каким он его помнил. Самое главное — и Ханамия изменился. Теперь он смотрел на Киеши, и то, что это Киеши, вдруг слилось с мягкой ностальгией о потраченной, пусть и не впустую, юности, с плотным, усталым удовольствием и легкой ноющей болью в десне. — Здесь есть камеры? — Нет, — помедлив, ответил Киеши новым, холодным голосом. Лицо его разгладилось и замкнулось. — Благодарю вас, доктор, — сказал Ханамия и улыбнулся очень широко, максимально широко. В смысле улыбок внешность у него была несчастливая: ни ямочек на щеках, ни лукавства. Все улыбки его были лазерными, презрительными и острыми. — Мне было очень больно. А теперь — перестало. — Идемте, Ханамия-сан, — настойчиво повторил Киеши. — Погодите, Теппей, — Ханамия с удовольствием смотрел, как ловко, определенным образом сказанное имя заставляет Киеши насторожиться. — Я хотел бы сдержать наше школьное обещание. — Школьное обещание? У нас? — Киеши скованно улыбнулся. — Да. Помните, вы приглашали меня сыграть в баскетбол еще раз? Киеши вдруг рассмеялся. — О, Макото, — сказал он весело, почти с нежностью. — Я не играю больше в баскетбол. Это оказалось вдруг слишком больно. Ханамия, на самом деле сраженный собственным именем, машинально выдал: — Обезболивающее? Не дольше двух дней подряд? — Не дольше шести, — мягко поправил его Киеши. — Я предположил, что вы уже принимали его несколько дней. Ханамия неожиданно для себя смешался. Кажется, сказать было больше нечего. Киеши предупредительно открыл перед ним дверь, снова провел по коридору, кивнул администратору — у Ханамии так и не потребовали никаких документов — и вывел Ханамию на крыльцо. По козырьку занудно барабанил дождь. Водитель по сотовому пообещал подъехать в течение трех-четырех минут. Ханамия стоял растерянный, снова чувствуя себя побежденным, на этот раз — на удивление спокойно, без взрыва, который случился с ним в предыдущий раз. Во всем виновата была тоскливая зима, набежавшее унылое время. Ханамия списал свою растерянность и молчание на обезболивающие, на то, что его потянуло в сон и голова стала ватной. — Ты мог бы сказать другое, Ханамия, — неожиданно начал Киеши. Он невесть когда успел накинуть на плечи куртку, явно достаточно старую, и ее какая-то очень тактильная, очень уютная потертость не вязалась с кипенно-белой формой. — Например? — Предложить мне избавление от боли? — Киеши поднял брови. — Как избавил тебя от боли я. — Мне такое не под силу, — Ханамия тут же пожалел об этих словах. Нужно было соврать. — Ага, — Киеши улыбался. — А мне — да. Я умею избавлять от боли. Стоит только попросить. Улыбка его непонятным образом стала вдруг горячей и темной. По спине у Ханамии побежали мурашки. Он почему-то запомнил, какого цвета глаза у Киеши. Под голубоватым козырьком из плексигласа они казались непроглядно черными. Такого Киеши Ханамия не знал. Водитель посигналил от ворот. Киеши протянул Ханамии зонтик: — Тебе нельзя сейчас простывать. Ханамии с хлопком распахнул его, сделал пару шагов и вернулся, отчего-то запыхавшись. — Пожалуйста. Киеши все еще улыбался. — Пожалуйста, дай мне свой телефон. Я позвоню? — Это было бы неэтично. Ханамия просто отвернулся. В кармане у него запиликал сотовый. — Алло? — раздался в трубке голос Киеши. — Но… Но как? — Ваша мама однажды удивительным образом перепутала вашу визитку со своей. Ханамия шел вперед. — Я, — Киеши выделил местоимение, — позвоню вам. Улыбайтесь, Ханамия. У вас красивый рот. Водитель услужливо распахнул перед Ханамией дверцу, стандартно попросил пристегнуться. Машина плавно тронулась. Стекло все было в потеках дождя, очертания деревьев, клиники и Киеши размылись, но Ханамия упорно смотрел, и ему казалось, что Киеши улыбается, и еще — когда они уже отъехали — что машет вслед рукой.