Любовью - противопоказано

Если задать человеку вопрос о том, какой из сезонов года его самый любимый, можно услышать разные ответы. Но большинство признается в любви лету. Лето – это солнце, зелень, тепло. Весна очень похожа на лето, только отличается, немножко. В воздухе больше той зарождающейся свежести, на земле - пробуждающихся растений, и пока не жарко совсем, лишь приятное тепло солнца щекочет лицо едва ощутимым ветром. Так похоже на чувство первой влюбленности. Чонун оторвался от блокнота и поднял взгляд – близился вечер, когда за окном затарабанили первые капли дождя. Холод постепенно наполнил комнату, хотя рамы были плотно закрыты и не пропускали в помещение осенний одинокий ветер. Вновь склонившись над записями, сделанными еще несколько лет назад, брюнет, отведя глаза, легким жестом захлопнул книжицу и откинулся на пустую кровать. Пустую кровать в пустом гостиничном номере. Низкий не в действительности, а по ощущениям, потолок, давил сверху. И тупым комком расползалось по груди чувство переполненности пустыми эмоциями. Их попросту не было. Стоило закрыть глаза, как Чонун нырнул в мягкий матрац словно в кучу осенних листьев и исчез в аромате, витающем в голове. Вновь апельсиновый, единственный, способный успокоить, наполнить холодную пустоту смыслом и осязаемым, настоящим теплом. Чонун умел отделять себя от других, работу от себя, личную жизнь от себя, когда это было нужно. Но Кюхёна от себя отделить он был не способен. Рядом с ним Ким терял все силы и растворялся, балансировал на краю и раскидывал руки в стороны. Словно самоубийца, не боящийся высоты и мрачного города под ногами, на краю высотки. С Кюхёном темная картина становилась ярким сочным пейзажем, и от этого ненавидеть себя хотелось все больше. Свою слабость и беспомощность – вдвойне, изощренно, матерясь так, как в жизни вслух не было. Упрекая и отчитывая. «Никогда больше» и «прекрати». Чонун ненавидел зависеть от кого бы то ни было, но в моменты, когда этим «кто бы то» был Чо, он попросту этого не замечал. Не осознавал в полной мере и в душе, как прирученный пес, в порыве счастья вилял хвостом и переминался с лапы на лапу. Дружбы больше не станет, если подпустишь слишком близко. И не важно, кто ты, а кто он, тот, другой. В Японии Чонун играл в 2048, хоть и готов был убить телефон о стену в аэропорту при каждом поражении – никогда дальше 512 не заходил; Кюхён брал его телефон и длинными изящными пальцами ставил на нем новые рекорды. Раз за разом. Так и со степенью привязанности, когда полгода порознь были равны самоубийству под летящей с гигантской высоты многотонной глыбой того, что хотелось сказать. Но язык немел и губы не шевелились, способные только невесомо касаться исходящей мурашками кожи на шее, за воротником, по выступающим позвонкам, когда одиночества столкнулись спустя столь долгий срок. «Кюхёна нельзя трогать», сказал однажды Чонсу наедине, как бы по-дружески, по-лидерски, с участием и волнением. Завуалировано – предостережением. Он все понимал, но наблюдал за лицом Кима внимательно, выискивая, все захватывая. Но Чонун лишь отвел взгляд и ощутил холодок в желудке, и сосущее пустое чувство страха. Если задать человеку вопрос о том, какой из сезонов года его самый любимый, можно услышать разные ответы. Чонун без ума любил весну, когда воздухе больше той зарождающейся свежести, на земле - пробуждающихся растений, и пока не жарко совсем, лишь приятное тепло солнца щекочет лицо едва ощутимым ветром. Так похоже на чувство первой влюбленности. Он отвергал в Кюхёне осень, сочащуюся из бархатного голоса и одиноко блестящих глаз. Толстых свитеров и шарфов, скрывающих обветренные, исцелованные, не увлаженные вовремя гигиенической помадой, губы. «Кюхёна нельзя трогать», как заповедь, отбивающаяся тактом в голове вместе с ускорившимся сердцебиением в висках. Пальцами. Словами тоже. «- Ты не боишься? – звучало в голове давним воспоминанием, в полном мраке гостиничного номера. Чонуну тогда дали отдельный, тогда как на Рёука и Кю выпал один, на двоих. - А ты? – страх вопросом на вопрос, ласками без лишних слов. Тихие вздохи, опасливые прикосновения, быстрые поцелуи. Скоро утро, макне пора к себе…» Даже в мыслях. «Кюхёна нельзя трогать». В мечтах тоже. Когда трется носом о темные волосы у виска и пальцами под свитером, на уровне живота, чуть выше, чуть ли не проникает под кожу. Въедается запахом апельсинов в раскалывающуюся на части голову. «Кюхёна нельзя трогать». Когда смотрит одурманенными глазами и выдирает с корнем из глубин беспокойную душу. И тянется, тянется к губам, все ближе… Щелчок затвора со вспышкой, но стекла в авто все равно затонированы. «Кюхёна трогать нельзя», твердил себе Чонун изо дня в день. Из года в год. Руки опустились. Рецепт он потерял, когда принял под свое крыло темноволосого тощего парня с приложением в виде острого языка и больших глаз. Языка, скользящего теперь по губам с ленивой жадность. Регулируя дозы Кюхёна в себе, Чонун открыл собственный рецепт, но вскоре пропорции сбились. Дозы становились все больше, счастья становилось недостаточно. Содержание Кюхёна в крови в один день катастрофически зашкалило. Водительская дверь открылась и в салон ворвался крик фанатов. Передозировка с побочным эффектом. Эйфория, бесстрашие, отсутствие координации и логической цепочки мыслей. Итук косился за кулисами во время очередного Super Camp, а на сцене улыбался так, что у Чонуна сводило челюсть. Хичоль смотрел так спокойно, что становилось страшно. «Кюхёна нельзя трогать», убеждал себя Чонун, но продолжал углублять поцелуй и с напором вдавливать податливого, разгоряченно отвечавшего и жадного макне в шаткий шкафчик в одном из душевых помещений у танцевального зала в агентстве месяцем позже. До появления хёнов – десять, девять, восемь… «Трогать Кюхёна нельзя». Любовью – противопоказано.