Would you live for me?

Страх играет с каждой клеточкой твоего тела, пропускает ток через рёбра, ломает грудную клетку, взрывает нервные окончания. В голове вспыхивают миллионы вопросов, какого чёрта ты тут делаешь, какого чёрта ты стоишь, одержимым взглядом впиваясь в нахальное лицо? Тебя пробирает изнутри, ты хочешь развернуться и удрать, пусть он посчитает тебя трусихой, пусть сплюнет, с ядовитой горечью обматерив. Но ты стоишь. Не двигаешься с места, слушаешь этот бархатный голос, в беспамятстве ищешь контакт с темными глазами. Боишься, но все равно не можешь сбежать, нет, дьявол бы его побрал, не можешь. Чужой тембр мурашками замирает на коже, отпечатываясь в самых далеких артериях сердца, легкие сворачиваются, а разум вспоминает все недавние прикосновения, до боли ноющие во плоти. — Ты готова умереть ради меня? — Да. Знаешь, что готова, знаешь, что прыгнешь в любой чан с химикатами, знаешь, что пожертвуешь и убьешь себя, только бы сохранить его. Уверена, что сходишь с ума, не обращаешь внимания на жуткую пульсацию в висках, на шее, в груди. — Слишком просто, — ловишь надрывистые ноты в его голосе, думаешь, что для него этот спектакль тоже не просто так, надеешься, что он волнуется. — Ты готова жить ради меня? Отстатки разума кричат об обратном; Стой, Харлин, твою мать, заканчивай это шоу, ты перечитала слишком много романов, так не бывает. — Да, — мгновение колеблешься, но все равно хрипишь заветное согласие. Заводит голову назад, будто борется с чем-то, но быстро находит контроль. Глаза сверкают, а ты, завороженная дура, смотришь, даже не моргаешь, видишь, как он нервно сглатывает, сама же пытаясь не задрожать. — Осторожно, — шипит он, слегка разводя руки в сторону. — Никогда не произноси эту клятву не подумав, — его ладонь ложится тебе на губы, ты теряешь дыхание, а он проводит по твоей нижней губе прохладным пальцем, от чего здравый смысл уносит совсем. — Страсть приводит к уступкам, уступки – к подчинению. Ты хочешь этого? — Хочу, — практически стонешь ты, когда он отнимает ладонь. Ты едва не воешь, тебе болезненно необходимы его касания и ощущение близости, ты становишься одержима. Глупая, глупая Харлин. — Скажи это. Скажи это. Скажи это... — ты почти потеряла равновесие, от терпкого аромата сводит колени, жаждешь зарыться в фисташковые волосы, покрывать поцелуями каждую татуировку, рисовать руны на фарфоровой коже. — Проси, проси, проси... — Прошу, — еле слышно хнычешь ты, улавливая в его взгляде торжествующий огонек. — О Боже, как ты...— отвечает одними устами, отступает на три шага назад, бросает тебя одну у злосчастного обрыва. — Хороша. Понимаешь, что пора. Медленно разворачиваешься, смотришь на него как на Бога, как на Спасителя, даже не думая, что погибнешь. Подобие ухмылки мелькает на твоих губах, не чувствуешь страх, остриём пронзающий запястья, не делаешь последнего вдоха. Прикрываешь веки, будто отправляешься в блаженный сон, из горла вырывается неслышный хрип, когда осознаешь, что сделала шаг. Летишь, теряясь в пространстве, распахиваешь глаза и не видишь его лица перед собой, позволяешь панике завладеть организмом. Тебе плевать, что ты сейчас умрешь, ты желаешь только взглянуть, лишь увидеть долбанутого психопата, чей нервный голос все еще звенит в ушах. Тебя накрывает, хочешь кричать, плакать, извиваться. Тело становится ватным, химические шипы входят в твою кожу, ты захлёбываешься, а от сильного удара об жидкость идёшь прямо ко дну. Боль выворачивает позвоночник, выгибаешься, пытаешься всплыть, а кувалда меж гландами вынуждает хрипеть. Уверена, что погибаешь, все ещё не избавившись от приглушенного шепота в ушах. А он разрывается, морщится, скалит зубы. Противно, до чего же ему противно от этих приторно-сладких соплей, которые он сам и развел. Ты действуешь на него наркотиком, он знает, что необходима очередная доза, но он не в праве сохранять тебе жизнь. Ты была слишком назойлива, слишком притягаема, он был вынужден тебе отомстить. Но он и не думал, что ты способна на такое. Харлин. Харли. Воображение рисует твою обнаженную шею, места для грубых засосов и синяков, вздымающуюся грудь, стройную талию и округлые бедра. Вспоминает твой запах трав, глаза небесного цвета, легкий румянец и срывающиеся вздохи. Думает, сколько бы всего мог с тобой сделать. Ненавидит, презирает самого себя, когда сбрасывает кожаный пиджак, когда прыгает к тебе. Обещала — живи. Грубо касается к губам и оставляет укусы, но резко отстраняется, когда ты приходишь в сознание. Здесь, с ним, всегда, путаешься в безумии его серебряной улыбки, меркнешь в боли отчаявшейся личности, физически чувствуя рождение чего-то нового и сумасшедшего у себя в голове. Тянешь ближе, боишься потерять, спугнуть, целуешь снова и влюбляешься в надрывистый смех, даже и не представляя, что становишься его слабостью. Единственной слабостью, которую он может себе позволить.