Лиловой лентой

6 июня 1940 года. Лондон, Великобритания. Королевский госпиталь. Прогибаясь под тяжестью высокой стопки только что очищенных и простерилизованных керамических уток, Санса идет по коридору. Вокруг туда-сюда проносятся другие сестры, на чисто-белых подолах передников которых темными пятнами алеет запекшаяся кровь. У кого-то в этой самой крови руки, кто-то утирает ее с мокрого от пота лба солдата, издающего свой последний стон в этом мире. Кто-то переносит носилки с ранеными, истекающими багряной горячей жидкостью туда-сюда, останавливаясь лишь на мгновение, да и то только для того, чтобы перевести дыхание, не замечая тяжести своей ноши, своего долга. Санса привыкла абстрагироваться, привыкла быть где-то не здесь. Потому что так легче, потому что только так можно на секунду представить, что это не у тебя ногти чернеют от грязи и крови каждый день, не у тебя в глубине легких остался ужасный смрад гниющих конечностей, не ты опускала скрипучую от чистоты простынь над умершим, с каменным лицом отходя от его койки. Это был кто-то другой, не ты, не ты. — Поставьте их вон туда, сестра Старк, — высокий голос сестры-хозяйки режет барабанные перепонки в этой какофонии криков боли и предсмертных стонов. Санса сворачивает за угол, проходит несколько шагов. И замирает. Впереди, на расстоянии нескольких футов от нее, сестра Куинси пытается уговорить солдата: — Послушайте, мы обязательно ее отыщем, но позже. Сейчас вам нужно просто присесть вот сюда, а через секунду подойдет доктор и осмотрит вас. — Нет, к черту врача! — мужчина резко вырывает свою руку из цепких пальцев медсестры, — Санса… Неужели вы не знаете ее… Санса Старк. Он похудел, осунулся, его форма насквозь в грязи и крови, можно лишь уповать, что последняя — не его. Темные волосы на висках совсем седые, а морщин на лице куда больше, чем она помнила. Но кое-что неизменно. Это он. Просто это — он. Санса разжимает пальцы, и керамические утки выпадают из ее рук, с грохотом ударяясь о плиточный пол. Осколки нижних из них летят под ноги проходящим, стоящим и замершим от произошедшего. Все вокруг будто замирает. Не существует больше ни-че-го. Весь мир взрывается сонмом искр у ее ног, когда его серо-зеленые глаза находят ее в толпе. Он ничего не говорит. Просто пересекает разделяющее их расстояние и заключает ее в объятия. Притягивает к себе, заставляя уткнуться лицом в пропахший пылью и потом китель. Санса сжимает его ворот так, что белеют костяшки пальцев. Она чувствует соленый привкус на губах, и понимает, что слезы их смешиваются. — В пекло все это, в пекло, Санса! — Вернулся… Вернулся, Петир, — всхлипы разбивают ее, как разбивают прекрасную дрезденскую куклу неумелые руки. Она падает-падает-падает, пока не оказывается в его крепких, надежных руках. В мире нет ничего важнее его в этот момент. И ничего уже не будет. В мире Сансы Старк существует только он один. — Я люблю тебя, Санса. Я люблю тебя, — горячие губы Петира сцеловывают дорожки слез на ее щеках, касаются век. Санса плачет. Плачет и улыбается, целует родные губы, утопает в любимых глазах. А вокруг них суетятся медсестры, помогая раненым, врачи спешат на операции, нескончаемым потоком грузовики под брезентовыми крышами подвозят все новых и новых солдат, шумят машины на улицах Лондона, где-то далеко объявляют воздушную тревогу, включая сирены, взрываются дома и в руины превращаются старые кварталы. Вокруг них война. Но разве все это имеет значение, когда он жив?