hello, how low?

      Мир вокруг критично отвратителен.       Мир вокруг вызывает невесть откуда взявшееся желание перекраивать, исправлять, отлаживать – иногда. Чаще всего выцветшие, статичные картинки в однообразном порядке не вызывают у Эллиота никаких эмоций. Есть мягкие стены палат, выдраенные хлоркой коридоры, одинаково пустые взгляды в утренних очередях на прием медикаментов. Есть его лечащий врач. Есть Дарлин – иногда она говорит, что она его сестра, иногда много молчит, а Эллиот знает, что ей хочется раскричаться или просто хорошенько встряхнуть его, схватив за ворот казенной застиранной рубашки.       И, когда Эллиоту все равно, ему нравится наблюдать. За людьми, за тенями среди рассеянных лучей солнца, неизменно светящего каждое утро в мутное зарешеченное окно под самым потолком палаты, за бесконечной сменой дней, в которой нечто неуловимое дает ложное ощущение того, что что-то изменится… и оно действительно меняется.       В тот день, как и в любой другой, Эллиоту интересно, почему люди всегда выбирают его в качестве собеседника, – он не понимает, он ведь единственный, за кем он не может наблюдать; среди матовых поверхностей, пустых взглядов и давно вынесенных из помещений зеркал сложно заметить себя, да и незачем. Но – так ему думается – нет лучшего собеседника, чем немой собеседник. Эллиот редко говорит, но все понимает: в этой шайке не особо, но все же буйных никто не нуждается в том, чтобы быть услышанным. Каждый просто хочет знать, что, когда он говорит, рядом есть кто-то еще. Завоеватели, астральные путешественники и тот бизнесмен, который треплется по-шведски, а здоровается по-французски (случайно схватив передоз, он рассказывал Эллиоту за ужином, что он в порядке, но будет или здесь, или мертвым) и сам Алдерсон.       И тот паренек в снепбеке, с закатанными по локоть рукавами и бандитской походкой. Он подходит к Эллиоту, мгновенно считывая того огромными глазами. И говорит 'привет'.       Привет.       Все совершенно то же самое, но другое – Эллиот, как и все остальные, ютится в полуосвещенном холле вместо привычной прогулки в больничном дворе, потому что за окном бушует гроза, он, как и всегда, слушает такого же больного, но новоприбывшего. Впервые слышит что-то, что заставляет обернуться и увидеть, а не просто посмотреть.       – Та рыбка, – незнакомец указывает взглядом на маленький аквариум, – выглядит неважно, правда?       Она выглядит неважно, Эллиот знает. Эллиот смотрит на этот проклятый аквариум чаще, чем на кого-либо вокруг, – маленькие безобидные существа и на первый, и на все последующие взгляды выглядят лучше людей. А еще однажды Эллиот видел, как одна из них умерла и оставшиеся поедали ее труп, плавающий почти на самой поверхности.       Уэллик, тот самый шведский мегаломаньяк, говорил, что в этом и есть краткое содержание смысла жизни.       Эллиот не слушал.       А теперь он слушает мальчишку – черт знает, как он вообще сюда попал, – пока тот устало щурится, нервно крутит головой и словно пытается взглянуть, но боится.       – Наверное, я многого не понимаю, но что может быть хуже? Когда все видят, как много вещей вокруг нуждаются в исправлении, но никто даже не попытается их исправить?       – Да.       Эллиот говорит впервые за несколько недель – когда он открывает рот, судорожно вдыхая, он чувствует, как губы мгновенно покрываются кровоточащими трещинками.       – Да? – насмешливо переспрашивает собеседник. Он встает и подхватывает с потрескавшегося подлокотника кресла кепку. – Да – ладно. Кстати, я Джош, привет.       Алдерсон обычно против, но он почти готов пожать протянутую ему тонкую смуглую руку – Джош отдергивает ее первым.       Ночью Эллиоту снятся пыльный стол с трещащей лампой на нем, чей-то назойливо-грубый голос и заколоченные витражные окна. Кто-то говорит… когда Эллиот просыпается, он почему-то уверен, что говорили не с ним.       Он не знает, что происходит, но точно не хочет говорить об этом ни с кем, – Джош улыбается и наигранно таращится на него почти каждое чертово утро в очереди на раздаче во время завтрака, у него глаза перепуганного самой смертью и перечеркнутое этой улыбкой-разломом бледное лицо. Джош говорит ему 'привет' каждый раз, когда встречает его, и иногда, когда уходит.       Джош пробирается к нему в палату, после ложной пожарной тревоги, он сидит на кровати, болтая ногами, и удивленно оглядывает все вокруг.       – Тебя не должно быть здесь, – уверенно, но неохотно и медленно выговаривает Эллиот.       – Мне все равно.       Никто не приходит за ним; остается смотреть, как Джош меряет шагами маленькую палату – бесшумно, неровно и сбивчиво.       Так Эллиот узнает, что на руках безобидного на вид подростка кровь нескольких людей – но сегодня его снова сжирают изнутри вина и слишком яркие воспоминания; Эллиот не хочет отворачиваться и молчать с притворным пониманием (блоком от лишней информации, как всегда), он словно знает откуда-то, что это значит. Что значит быть виноватым, совершать ошибки, осознавать их неисправимость. Он знает – но не помнит.       Так Эллиот узнает, что вполне реально менять свои таблетки на чужие, менее действенные, чтобы наконец выбраться из опьяняющей, почти никогда не прекращающейся апатии – Джош говорит, что знает наверняка, потому что наблюдает не меньше, чем Эллиот.       – А твоя сестра? – неожиданно спокойно спрашивает этот сумасшедший. Эллиот редко видит честность, но теперь собеседник явно смотрит не в себя и не сквозь. – Она приходит к тебе?       – Редко, – Эллиот скорее замалчивает, чем говорит.       Он ведь тоже виноват перед ней – просто чувствует обиду на пустых страницах своей памяти. Но его сестра хотя бы жива. К счастью, жива.       – Алдерсон, – мальчишка косо улыбается и вжимается затылком в белую штукатурку стены за спиной, – я снова хреновый советчик, но всегда защищай тех, кого должен защищать. Я уже не могу.       Джош громко и истерично всхлипывает перед последней фразой и бесшумно закрывает за собой дверь после.       Так Эллиот узнает, что его самого слишком просто запутать или напугать, – он вообще не уверен в том, что когда-то рассказывал о том, что у него есть сестра.       Эллиоту снятся деревянные дома, огромные сугробы и канатные дороги. Экраны смерти и двоичный код.       И рассвет чуть ярче, чем обычно, – меняется слишком многое.       – Наличие выбора, оно… всегда подразумевает наличие другого исхода. Это как огромный алгоритм, и… возможно, мы создаем сотни новых параллельных вселенных каждый раз, когда выбираем одно из двух, ты понимаешь, о чем я? Возможно, там, где нас уже никогда не будет, мы совершали намного меньше ошибок. Или окончательно все испортили.       Эллиот рассказывает, сбивчиво и неуверенно. Снова медленно, будто по слову тянет из самого себя, – он вообще не понимает, откуда все это появляется в его голове. Прямо перед его глазами, на фоне палящего солнца, в этом тесном больничном дворе, огромные громоздкие ветви из команд и выборов, сотни 'Y or N', но это не кажется ни чем-то новым, ни чем-то старым.       Джош не любит думать о собственных выборах – Эллиот знает, что после всего, что тот совершил, он считает, что иногда человеку не нужен выбор. Не нужна возможность почувствовать, что он вправе распоряжаться чужими судьбами. 'Нахрен общество, так ты говоришь? – насмешливо спросил он однажды. – Да, нахрен. Только ничто не делает психопата-одиночку вершителем судеб'.       И Эллиот никогда не встречал никого настолько похожего на себя, но совершенно другого.       А теперь Джош смеется, и в пропасти его огромных зрачков медикаментозно-черного цвета отражается солнце в зените.       – Ты автор самых странных метафор на свете, ты знаешь?       – Ты слишком громкий, – сквозь зубы отвечает Эллиот и смотрит по сторонам.       – Я напоминаю – мы в дурке.       Иногда Эллиоту кажется, что он вообще больше не хочет видеть Джоша, – намного чаще кажется, что никто не знает его лучше. Сам Эллиот не знает себя лучше.       Рядом два санитара вяжут девушку, пытающуюся выцарапать себе глаза, – Алдерсон не знает, сколько времени, но чувствует, что его остается мало. Он стал принимать намного меньше, как Джош и советовал, он чувствует разницу между вчера и завтра – и между настоящим и ненастоящим, так кажется.       Джош говорит ему о врачах, нервно смеется – снова – и добавляет в конце:       – Ты только… никогда не доверяй психиатрам, ладно? – Эллиот на автомате кивает. В голове вспыхивает имя – Криста? – отвратительные картинки на экране… больше ничего. И ничего понятного.       Алдерсон вновь удивляется тому, что его странный и единственный собеседник вечно советует что-то, говоря об этом, как о прописной истине, – и тому, что почему-то хочется слушать.       Ему пора, так говорит Джош, – вместо ожидаемого прощания Эллиот жмурится от резкой и острой головной боли, а после фигура перед ним… пикселит? Почему Эллиот вообще думает об этом?       Он одновременно уверен в том, что видел, как Джош уходил, – и в том, что точно этого не видел.       Ничего нового – очередной прием, пятна Роршаха, путаный диалог, превращающийся в монолог. Эллиот неохотно отвечает. 'Если ты снова хочешь воспринимать, думать, сравнивать – это значит, что ты адаптируешься', – он понимает, что слышит что-то, о чем стоило бы задуматься, но не может слушать.       'Всегда защищай тех, кого должен защищать' сначала – и 'никогда не доверяй психиатрам' в последний раз; почему кажется, что Джош больше никогда не заговорит с ним?       Почему Эллиот не знает, как и куда он ушел?       Он должен найти Джоша, так он решает; Эллиот не помнит, как он протаскивает на себе этот день от пасмурного утра и до отбоя (чувствует только боль на потрескавшихся губах после 'отвали', сказанного Уэллику, когда тот снова пришел с нотациями о фатуме и альтруизме). Он находит себя в пустом коридоре, там, где его точно не должно быть, наспех роется в обрывках памяти – находит Джоша в его рассказе о сделанном для его сестер могильном камне, под которым ничего нет. Вашингтон. Его фамилия Вашингтон.       Эллиот ищет палату Джошуа Вашингтона и не находит.       Его ловят только под утро; его скручивают два санитара, как ту девушку, его, упирающегося и кричащего, ведут в кабинет главного врача.       И Эллиот не хочет смотреть в глаза тому, кому точно не доверяет, – он смотрит в стеклянное покрытие стола. На свое отражение.       Бледный и большеглазый. Без снепбека и косой ухмылки.       С лишним десятком лет на искаженном от ужаса лице.       Джош? Привет.