I simply know it

— Мэри-Элис, зачем тебе нужен зонт? — миниатюрная девчушка поворачивается и встречается глазами с испытующим взором отца. — На улице будет дождь. Я… — голос затихает на секунду-другую под брезгливым взглядом родителя. В комнате чувствуется неизвестно откуда появившееся напряжение, медово-карие глаза девочки изучают по очереди такое взволнованное лицо матери. Женщина натянулась, словно струна, и вперилась взглядом в дочь, будто моля её на телепатическом уровне: «Ничего больше не произноси. Молчи, Элис. Прошу тебя…» — … просто знаю это. — С припухлых губ матери вырывается краткий вздох, а лицо отца, словно по мановению волшебной палочки, искажается в жесткой гримасе.

***

Такие родные, но недосягаемые лица всё больше отдаляются от меня, уступая место черным пятнам, пляшущим перед глазами — последствия каждодневной терапии и несносных лекарств. Я пытаюсь ухватиться за них хотя бы ещё на одну долю миллисекунды, чтобы почувствовать былое тепло, которое разливалось по грудной клетке, такое сладкое и тягучее, словно патока. Мне изо всех сил хочется подорваться и рвануть навстречу им, ухватиться за них и больше никогда не отпускать. Но, как и каждое утро, желанные образы родителей ускользают от меня, расщепляясь на миллиарды атомов. Передо мною четко вырисовываются трещины на побеленном потолке. Вон там, в углу, сидит паук, не подавая ни одного признака жизни. «Если бы и я могла так спрятаться ото всех…» — молниеносное желание мелькнуло у меня в голове. Голова, словно налитая свинцом, неимоверно болела, а в висках пульсировала острая боль. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на свою соседку по комнате. Кажется, её зовут Миранда… Впрочем, память — это самая ненадежная вещь, которая осталась у меня. С губ вырывается раздосадованный вздох, когда взор натыкается на пустую кровать со скомканным одеялом и подушкой. «Неужели, она покинула меня?» Я никогда не была близка с Мирандой, более того, я даже не была уверена в её диагнозе. Но в те минуты бессильного бодрствования в перерывах между сном и терапией я часто наблюдала за ней, иногда мы обменивались слабыми улыбками, которые значили для меня больше, чем тысячи слов, которые мы могли проронить попусту. Хотя сил на бессмысленную болтовню не было ни у меня, ни у неё. Какая ирония. А ведь раньше я была готова часами напролет вести светские беседы с матушкой. Внезапная боль пронзила грудь где-то в области солнечного сплетения, а глаза предательски защипало. В голове снова начал вырисовываться родной образ матери. Густы ресницы переплелись друг с другом, сомкнувшись. Я практически осязала перед собой её морщинки у глаз, мягкую улыбку и, о… Этот волшебный запах розмарина и лимона. Я вспоминала, как перебирала тонкими пальчиками тёмные локоны мамы и вдыхала полной грудью этот чарующий запах. Рука невольно потянулась к волосам в поисках длинных локонов, но подушечки пальцев наткнулись лишь на колючий, неприятный на ощупь мальчишеский ёжик на голове. Уста сморщились под нахлынувшей волной слёз, и я донельзя сцепила зубы, чтобы не издать громкий всхлип. А пальцы всё исследовали короткие волосы на голове и медленно переместились к глазам. Я потёрла веки и сделала глубокий вдох в попытке успокоиться. В нос ударил собственный неприятных запах, и я привстала на локтях в попытке осмотреть своё тело. Грязная и потрепанная льняная сорочка уже совсем не была белой и неприятно прилипла ко всему телу. Руки и ноги чрезвычайно болели и были сплошь покрыты численными синяками и ссадинами. Я попыталась ответить самой себе на вопрос, откуда они взялись, но, к моему неимоверному сожалению, потерпела феерический провал. Впрочем, как и в догадках, куда же потерялась моя соседка. И, честно говоря, в этот момент я, как никогда раньше, четко осознавала, что нету Ада худшего на земле, чем отвращение к самому себе. Я безвольно упала на влажную от пота подушку, потому что малейшие попытки привстать давались моему телу неимоверно тяжело. Словно, гравитация действовала против меня, и воздух колоссальным прессом давил на моё тело. Веки отяжелели и, словно прикрылись под собственным весом. «С тобой что-то не так! / Зачем тебе нужен зонт, Мэри-Элис?! / Это будет девочка! / Я хочу остаться дома, прошу вас! / Хочешь я почитаю тебе на ночь сказку? / Эй, ну что, больная, скажешь нам, когда на улице пойдёт дождь? / Как Вы себя чувствуете, мисс Брендон? / Я не должна быть здесь, прошу, поверьте мне!» — гнусные мысли начали роиться в голове, будто стая пчёл, жалящих каждую клетку головного мозга. Пальцы крепко вцепились в больничное одеяло, словно оно было единственной вещью, способной спасти меня от падения в этот скоротечный поток мыслей. «Я НЕ ДОЛЖНА быть здесь!» — горькая обида стремительно разливается по телу, доходя до горла и с уст срывается отчаянный вопль. Сквозь шумный стук в висках с коридора доносится быстрый топот медбратьев. Глаза необузданно мечутся по потолку, я знаю, что нужно преодолеть этот порог отчаяния и обжигающей обиды, но моё тело отказывается повиноваться мне. В палате раздается громкий стук металлической двери, и в комнату врывается двое медбратьев. И я боюсь! Боюсь, что эта пропасть из голосов у меня в голове поджидает меня и спереди, и сзади. Ведь иногда она бывает столь глубока, что ты можешь легко разбиться в ней. — Держите её крепче! — златовласая блондинка, пытаясь справиться с дрожью в руках, пускает в воздух из шприца тонкую струю успокоительного. Я остервенело закусываю нижнюю губу, чтобы крик из моих уст прекратил свой жуткий пляс и в ту же секунду чувствую солоноватый привкус крови на языке. Голоса в голове всё так же продолжают оглушительно перекрикивать друг друга, и я чувствую, как чьи-то руки стальной хваткой прижимают мои конечности к кровати. Какофония в голове смешивается с физической болью и… Бум! Словно гром среди ясного неба. « — Ты заставил меня долго ждать!  — Прошу прощения, мем…» Тело корчится в последней судороге боли, но в ушах эхом звучит ласкающий баритон. Я закрываю глаза и проваливаюсь в кромешную тьму.