На грани сна

— Не нужно. Эрвин неловкой левой рукой перехватил запястье Ривая, показавшееся холодным и жестким, как обледеневший камень. — Я хорошо бинтую, — Ривай говорил спокойно и уверенно. Но Эрвин поймал пальцами нить его пульса и почувствовал, как часто и не в ритм бьется сердце. Ривай умолк и теперь неподвижно сидел у постели, ссутулившись, опустив широкие плечи. Его лицо было белым с глубокими тенями под нижними веками. Черные неровные ресницы подрагивали, в усталых глазах — красные прожилки сосудов. Словно он не спал все то время, что Эрвин провел в коме. Бодрствовал за них двоих. — Все нормально, — Эрвин улыбнулся ему и посмотрел на обрубок своей правой руки, плотно замотанный бинтами, на которых проступили редкие бурые пятна. Рана давно затянулась, зашитая и прижженная местами. Но рубцы по краям, стянутые частыми стежками, изредка расходились и упрямо кровоточили, будто не желали зарастать. Эрвин ощущал, как под тесными бинтами натягиваются швы и чешется новая кожа. Так, наверное, чувствует себя змея, когда приходит время линьки и старая шкура отслаивается, а под ней проступает свежая, еще мягкая на ощупь чешуя. — Эрвин?.. — голос Ривая звучал замедленно, приглушенно и хрипло. — Иди спать, — разрешил Эрвин и только сейчас понял, что все еще обхватывает запястье Ривая и чувствует пальцами, как все спокойнее пульсирует голубая жилка. Разжимать ладонь не хотелось. Ему казалось, что если он отпустит эту жесткую руку, то снова надолго утонет в густой и топкой мутной тьме. — Я не уйду, — мрачно сказал Ривай, но его веки тяжело и сонно опускались, ресницы слипались. Он глубоко вздохнул и плавно завалился вперед, грудью на кровать, щекой впечатался в простыню. Лбом он легко ткнулся в обрубок руки Эрвина, и теперь его теплое дыхание оседало на коже плеча чуть выше бинтов. Эрвин смотрел на его бритый затылок и длинные жесткие пряди, чернеющие на простынях. Он редко видел Ривая дремлющим. — Спи, теперь я буду бодрствовать за тебя, — одними губами пообещал ему Эрвин. Он знал, что тьма и беспамятство где-то рядом, бродят на краю сознания и могут вновь подняться, как вечерний туман с болот, и забрать, поглотить Эрвина. Тени сгущались, вились по полу, шевелились, как живые. Голоса в голове проснулись вместе с Эрвином и все шептали ему, что отряды его разбиты, люди погибли, все планы рухнули. «Лучше бы ты умер, калека», — вторила им нарастающая глухая боль в культе. Тупо и муторно ломило пальцы правой руки, будто они все еще были на месте и их раз за разом пережевывали зубы чудовища. Но Эрвин слушал тихое размеренное дыхание Ривая и думал, что нужно, обязательно нужно удержаться на тонкой корке льда, под которой только чернота комы, из которой уже не вырваться.