uh, morphogenic

Харли плохо спит по ночам, не умеет играть по правилам и часто чувствует себя настоящей куколкой — прямо с витрины, берите, играйте с ней, юноша, расчешите ей волосы и сломайте ножки, чтоб она только от вас не убежала (Харли не чувствует за спиной крыльев — скорее, собственный крест или мысли о прошлом — неудачный морфогенез, папочка Джей, не находишь? Жалко). У Харли маленький красный рот, зло асбестовая улыбка и нет навыка высшего уровня — Джокер не думает, будто она беззубая; Харли всё время пялится на себя в зеркало, но не видит паучьих лап в волосах, как бы сильно она ни старалась, — ты не бабочка, милая, не ищи себе оправдания, не ищи себя (толикой или пригоршней) во второй божьей заповеди — и не пытайся остаться прежней. Харли нарочно ломает себе две ключицы, чтоб в амальгаме казаться жальче, — Харли надеется, кости срастутся крестом: некрасиво, с карт-бланшем ломать и дальше, с воспалением мышц и бесплатным трёхразовым в цирке уродцев — в общем, как раз для неё. Джокер режет ей руки, сухожилия в пальцах ног, своё имя на её рёбрах — Харли молчит, втайне надеясь уйти живой, заснуть и снова проснуться живой (Харли не знает, откуда в ней столько глухой и безвременной жажды жить, но вряд ли выстрелит себе в рот — даже с дулом в бордовой глотке). Джокер даёт ей две тысячи вольт — по вискам и по птичьим бёдрам, и Харли просит ещё, выгибаясь — задушенной лаской у ядовитых клыков амазонского волка — на сливочно-розовых простынях (хочется быть поломанной — Харли долго кричит и царапает Джокеру спину, и Харли больше не знает, где её воля к жизни, горечь под языком и способность остановиться; к чёрту). Харли согласна на всё: порань ножик о мою кожу, сточи оловянные зубы об острые скулы, покромсай на куски мои бедные пёстрые кудри — и говори, что я только твоя; Харли чувствует себя собой, когда чувствует себя жалкой, выпотрошенной, будто славный лосось, и прогнившей до кончика носа дрянью; Харли надеется, что когда-нибудь папочка Джей наиграется — и съест её подчистую, со всеми костями, ошмётками мозга и переигранной бездарью сумасшествия. Слышишь? Не оставляй от меня и следа; не смей меня не пережить. Харли говорит Джокеру: «научи меня убивать»; Харли хрипит, борется с кислой рвотой, кашляет, задыхаясь жемчужным крошевом черепушек троих громил, — Харли смеётся фальшивей прежнего, целует Джокера в перекошенный гордостью рот, суёт в зубы язык — и понимает: ей нравится убивать. Харли даёт себе волю, даёт фору двадцатому веку, даёт дёру (от Джокера — на второй круг ада), даёт повод ревновать, забивая чернилами сахар кожи на животе, на запястьях и у набухших лимф: раздевается — чудом не догола — и идёт жечь в труху себе печень, гордыню — и то, щемящее, что назвала бы любовью жалеть себя. Джокер зовёт её одной на миллион, и Харли туже — даром не намертво — душит себя ошейником, вспоминая: не оголяй откровенно плечи, не соглашайся на пачки денег — не вставай на колени, детка. Харли нравится слышать, как обречённо визжат тормоза у неё под серебряной шпилькой — они оба не пристегнули ремни, ну и чёрт с ним, пускай лучше так, чем достаться мышке; Джокер ревёт признания в вечной любви, но не Харли — в окно напротив: ветер несёт их ей в кромку зубов, и от этого ими хочется долго щёлкать, полоскать химикатами горло и просить папочку Джея связать ей руки тугой паутинной цепью — иначе, верь мне, не убережёшь. Харли спит мёртвым сном по ночам — Харли больше не снятся кошмары: только антагонисты арахнофобов, руки Джокера на абрикосовых косточках поясницы, с обратной стороны бёдер и где-то глубоко в животе (там, где стаи голодных молей, варево из перламутра таблеток, свежая падаль и литры крови), свои крики, решётки на окнах, две тесёмки на выжженной гадким неоном копне белокурых волос, пальцы Джокера у себя во рту — и взведённый курок на губках. Харли всё так же не хочется умирать, Харли — всё та же красивая кукла с обложки роскошного глянца журналов, заноза у папочки Джея чёрт знает где и дорогая забава для каждого в Готэм-сити, но теперь Харли играет по правилам — правилам выживания — правилам выживания из ума. Харли чувствует свой бесстыдный морфогенез позвоночником, костьми плеч и широкой грудью: из спины торчат то ли сгнившие (за ненужностью) крылья бесчестной, ненастоящей мученицы (Христос передумал прощать таких), то ли сотня кинжалов — себе самой — за дешёвые трюки, фальшивость стонов и жалость к себе, то ли своё же, родное, уродство — слипшиеся крест-накрест друг с другом ключицы. Харли любит себя аморфной.