Рядом

Казалось, он был рядом всегда. Хотя это и не было правдой — «всегда» он быть рядом совершенно не умел. Просто Ирка не помнила /не запоминала/ тех моментов /бесконечно долгих дней/, когда его тихий смех не звучал у нее над ухом. Любила ли она его? Возможно (конечно же да). Любил ли он её? Скорее всего (да кто его знает). Он просто был: крепким объятием, вкрадчивым голосом, болью у нее под сердцем. Он приходил, беззвучно повернув ключ в двери ее крохотной, но снятой на свои кровные деньги квартирки /дубликат ключей он сделал давно и сам, Ирка вовсе не возражала/. Без единого шороха скользил по линолеуму в узеньком коридоре, шагал в спальню, где девушка сидела, скорчившись в кресле и с учебником по фармацевтике в руках. Его шершавые ладони ложились на ее голые плечи, задевая пальцами тонкую лямку майки; Хортица вздрагивала от холода, поднимала голову и смотрела на него так… так… Так смотрят на того, кого очень долго и несправедливо не было рядом; того, на кого хочется злиться, швыряться оскорблениями и посудой; того, кого ты слишком сильно … чтобы на ругань хватало сил. — Ты квартиру перепутал? — Я скучал. Ирка закрывала глаза, крепко зажмуривалась и приникала головой к его руке, будто преданная собака. И тогда все внутри Айта застывало ледяной глыбой, горло душило от невысказанных извинений — прости, ну прости меня, умоляю — и важных слов, на которые не хватало смелости. Все, на что он был способен в своем обычном гадком малодушии — это склониться к ее лицу и поцеловать, пьянея от незабытого, но мгновенно усилившегося ощущения ее тепла рядом с собой. И когда он оставался с ней на ночь, то слова оказывались не нужны, в душной квартирке было невыносимо жарко, учебники безнадежно забыты в пустующем кресле и на полу, и только дыхание — оно было одним на двоих, смешивая в себе йодистую свежесть моря и ароматы душистых трав. И когда Ирка засыпала — в кои-то веки с таким нежным выражением лица, без залегшей меж бровей печальной морщинки — Айт обнимал ее своими ледяными руками, спасая от духоты, и просто не мог на нее наглядеться. В его отсутствие она всегда становилась еще красивее /хотя, казалось бы, куда ещё/. — Я тебя люблю, — шептал он ей в волосы, и она, конечно, не слышала. И когда Ирка просыпалась, наслаждаясь свежим ветерком — надо же, окно открыл — и лучами солнца, располосовавшими ее кожу через складки штор, кровать рядом с ней пустовала. И от этой пустоты, от примятой подушки и откинутого одеяла веяло таким холодом, что сердце Иркино замирало и умирало. Хортица отчаянно терла глаза, пытаясь прогнать подступающую истерику, слезала с кровати, накидывала на себя огромную футболку, самым наглым образом отнятую у Богдана, и плелась на кухню за чашкой чая. А у плиты стоял Айт, и сковородка перед ним шипела и шкворчала, а на соседней конфорке свистел закипевший чайник. И привалившаяся к дверному проему Ирка понять не могла, как она всей этой какофонии звуков не слышала — Жалтис даже какую-то мелодию себе под нос напевал. Из груди девушки вырвался истерический смешок. — Ты не ушел. — Ты наверняка голодная, а я гад, но не подонок. С явным желанием оспорить эту фразу Хортица опустилась на холодный стул. На столе перед ней появилась сковородка, на которой исходила паром яичница с разных размеров кусочками колбасы. Ирка подковырнула вилкой довольно большую скорлупку и меланхолично уставилась на Айта. — Ты же знаешь, с готовкой у меня не очень. Девушка усмехнулась. Ну да, Айтварас ведь, весь такой с идеальной внешностью и длиннющим именем, предрасположенный, наверно, генетически к любому виду спорта и хватающий информацию на лету, готовить не умел совершенно. А еще он не умел извиняться, объясняться и, как ни странно — с его-то голосом — петь. Особенно, когда старался. — Главное, что ты сковороду не сжёг — уже прогресс, — Ирка, конечно, припоминала ему испорченную кастрюлю с выкипевшим (полностью, до основания!) супом, которую пришлось потом тушить. — Я бы купил новую. Хортица раздраженно дернулась от этой его вечной уверенности, что все можно запросто заменить. Неужели он совсем не смог измениться? Чему их там в Бауманке учат — неизвестно, но явно не главному. «Испортил — исправь». «Сломал — почини». «Пропал невесть куда на пару месяцев — объяснись и извинись, а не топай бесшумно по чужой квартире, а не целуй и соблазняй хозяйку этой квартиры, а не готовь по утрам пригоревшую яичницу». — Зачем ты вернулся? — Спросила Ирка, глядя на свои пальцы, колотящие ложечкой чашку с чаем. Ну хоть чаи гад умел заваривать, тут вот ничего не скажешь. — Не мог уснуть. Я уже привык, что просыпаюсь утром, а ты где-то поблизости. Хортица подняла на него глаза. В его серо-голубом, всегда ярком взгляде она читала отчаянное «прости», а в приподнятых уголках губ «я так скучал, ты даже не представляешь». Его ладонь накрыла ее пальцы, непроизвольно сжатые в кулак, большим пальцем гладя ее костяшки. — Не подлизывайся, — буркнула Ирка, но внутри у нее льдиной в апрельской оттепели трещала и раскалывалась обида. Айт взял ее руку и поднес к своему лицу, прижимаясь горячими губами. А Хортица не знала, куда от него деться, как в себе эту тягу к нему пересилить, как не рваться к тому, чтобы просто быть рядом. — Зачем это, если ты снова уйдешь? — Ее голос подрагивал, как ей того не хотелось. — Только если ты мне не позволишь остаться. Но она не могла оказать ему такой милости, и потому они были рядом — и ничего не было важнее.