Порочная фея

Не помню как называлась эта часть((( пусть будет с новым названием Когда музыка стихла, тишину резали звонкие голоса бубенчиков, приводимые в движения моими вздрагиваниями. Я поднялась с пола и, поправив топ, безжизненно поплелась к двери, оставляя без внимания туфли, валявшиеся у самого входа, а на внешний вид и «боевую раскраску» мне было плевать. Оказалось, что дверь и вовсе не была заперта с самого начала... ручка открывалась в другую сторону... я так привыкла к стандарту в нашем мире, что в порыве паники, даже не сообразила повернуть блестящий предмет вверх, а не вниз. В нос снова ударил запах алкоголя и табака. Еле волоча ноги, я, обогнув стойку, как можно ближе к ней, направилась в свою гримерку, где собиралась провести остаток смены. Барменша, увидев мое состояние, кинула в след тихое «с ней так же было» и проводила взглядом, пока я не скрылась в коридоре. И плевать, что скажет Лейла, когда не обнаружит меня в зале, услужливо разносящей стаканы и бокалы на подносе. Вопреки всем моим ожиданиям, она не пришла ко мне. Оказавшись дома, я первым делом побежала в душ и до красных пятен терла мочалкой тело, пытаясь смыть с себя позор, запах дорогого одеколона и сегодняшний день. Мне не хотелось вылезать из кровати, когда я проснулась, однако, переборов себя, сделала это. Боль ушла еще ночью, точнее ближе к утру, поэтому никакого физического дискомфорта я не ощущала. Опухшие от слез глаза и синяки на запястьях – единственные напоминания о произошедшем. Краем глаза я заметила конверт ярко-красного цвета поверх набросков, лежавших на столе. Содержание письма было немногословным. «Ты хорошо поработала, поэтому вся следующая неделя будет для тебя выходной. Чаевые в конверте. Лейла». Приложением к письму были мои, как она сказала, чаевые – туго стянутая пачка долларов номиналом по сто... я начала громко смеяться, а иначе, сошла бы с ума. Что ж, если уж и продалась, так хоть, дорого... Следующие пять дней я не выходила из комнаты, выплескивая все накопившиеся чувство в новых рисунках и набросках. В моем арсенале были редкие перебежки до туалета или ванной и на кухню за горячим чаем с мелиссой. И все же, жизнь – это зебра из белых и черных полосок, а не двести пятьдесят шесть оттенков серого, как я верила. За этой короткой, но ужасно черной полосой, началась полоса белая. Утопая в своих мыслях, копаниях в себе и, рассуждая о несправедливости этого мира, я начала постепенно превращаться в ту, что ненавидела больше всего – свою маму. И снова случай резко повернул мою реку жизни в другое русло. Выбравшись из четырех стен на улицу, я, прихватив блокнотик и карандаш, отправилась в открытое кафе в центре города. Волосы я заколола на затылке в небрежный пучок, на руках множество разноцветных браслетов – чтобы синяки не зияли так сильно, широкая, немного мешковатая футболка, скрывающая соблазнительные изгибы тела, и не очень короткие шорты, до середины бедра. Однако, фобия показывать свое тело, из-за возможности вновь ловить на себе похотливые взгляды и повторения той ночи, надежно засела в голове. Я старалась как можно сильнее не походить на ту, образ которой принимала каждый вечер. Солнце начало клониться к горизонту, а на моем столике беспорядочно лежала куча листочков с набросками, несколько оберток от сладких вишневых пирожных и стакан с недопитым молочным коктейлем. Внезапно поднявшийся ветер сорвал с поверхности несколько бумаг и, играючи, разбросал между столиков. Не желая делать такой подарок кафе, я быстро собрала оставшиеся наброски в сумочку, и ринулась «ловить сбежавших». Последний «беглец» оказался в руках незнакомого мне парня, сидевшего за крайним столиком. Странные розового цвета волосы, торчащие во все стороны, солнечные очки, футболка и джинсы, явно не с ближайшего рынка, а, как минимум, известного бренда, и часы, кажется роликс. Его образ показался мне немного знакомым, однако, не припомнив в своей памяти никого, кто подходил бы под описания, я отдала приказ «вольно» нарастающему странному ощущению опасности и подошла к сидящему человеку. - Эм... не могли бы вы вернуть мой листок? – Немного замявшись, пролепетала я, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. - Нацу. И перейду сразу к делу, - внимательно рассматривая то меня, то набросок, продолжил, - Я генеральный директор известной дизайнерской марки «NGL», и твой набросок не так уж и плох. Еще есть? От такого резкого заявления, я ошарашено вылупила глаза на молодого человека и впала в ступор минуты на две. И очнувшись, от пристального взгляда серых глаз, я быстро достала из сумочки бумаги, испачканные грифелем простого карандаша, и протянула слегка дрожавшей рукой. По мере того, как он рассматривал мои творения, на его лице постоянно возникала улыбка или ухмылка, иногда он чуть приоткрывал рот от изумления, а может, от негодования. Я не могла точно сказать, что творилось в его голове, однако, когда его взгляд снова упал на меня, он, широко улыбнувшись, снова ошарашил меня. - Завтра подходи в наш главный офис, - он порылся в карманах джинс и достал визитку, - к десяти утра. – Легким движением руки он что-то написал на обратной стороне карточки и протянул мне, - И не опаздывай. - Хорошо, Нацу, - моему счастью не было предела, а улыбка, которую я ему подарила, была самой счастливой за все мое время в Магнолии. Сорвавшись с места, я, паря на крыльях счастья, помчалась домой. Завтра меня ждала мечта, хранимая в сердце столько лет и, я не могла спугнуть ее. - До встречи, Люси, - он одел очки и, кинув на столик стодолларовую купюру, удалился.