Пятна на солнце

«Мое солнце», – забыв о том, что он, в общем-то, старше, время от времени говорит Мэри, и Дин улыбается так, что печет губы, чуть заметно дергается, но ничего не отвечает. Улыбается широко, искренне, но не так ярко, как хотелось бы солнцу. Маме. Ему самому, в конце концов. – Я зажег солнце, – бормочет Дин, сидя на берегу Арканзаса и наблюдая за тем, как Мэри – мама – в той же белой ночнушке порхает на другом конце Рая и готовит арбузное варенье. Издали она похожа на ночного мотылька, и, сам не понимая, Дин задается вопросом, почему здесь не луна. У варенья – оранжевой эссенции, похожей на мармелад, – цвет закатного светила, и Дин отводит глаза, не в силах смотреть. – Я зажег долбаное солнце, – повторяет он и морщится, когда горькие на вкус, неприятные, слишком горячие слова оседают на языке. Он не может отделаться от режущего в груди, у сердца, ощущения, что в тот миг зари всего мира он отобрал у кого-то свет. У того, для кого достать этот свет было намного важнее, чем для остальной планеты. Ему остается только собирать лучи, рассеивающиеся по водной глади, и спускать их вниз по тонкой нитке. *** Не имеет смысла, наверное, даже задумываться над тем, что твоя дорога, рано или поздно пересекшись с дорогой того, кто хочет тебя убить, в конечном итоге идет параллельно ей или даже стекает в одну. Сэм и не задумывается. Он вообще пытается ни о чем не задумываться, и, возможно, именно по этой причине он, сам не поняв как и вдруг оставив все (все – Импалу Дина в гараже Бункера и руины собственной прежней жизни), оказывается в Лондоне. С рюкзаком на плече, огромной спортивной сумкой в одной руке, мятыми билетами в другой и желтым тусклым Аписом на шее. Британские Хранители Знаний оказываются неплохими чуваками (в соглашение первым пунктом вносится параграф «Пусть каждый засунет пули в свою задницу») и прекрасными учителями. Сэм порой невольно на их фоне ощущает себя неопытным малолеткой, и это он – у которого за спиной несколько опытов почти случившихся Апокалипсисов, Ад и остальное «all inclusive». Ему предоставляют неплохую квартирку на окраине Лондона, и все свое свободное время, все свое время, он носится между ней, резервацией Хранителей и Лондонским университетом, в который он поступил так же – не задумываясь ни на секунду. Хотя, пожалуй, там было что-то. Кто-то. Он сидел тогда в местной забегаловке с чашкой кофе и шепардским пирогом, читал «Таймс» и по-прежнему ощущал себя паршивой американской овцой в этой британской отаре. Наверное, ему нужно было купить длинный зонт и блейзер с шарфом. Но он никогда не смог бы избавиться от акцента и образа Дина, высмеивавшего Шерлока Холмса телесериала BBC. Глупо. Он пытался найти свой путь на этом острове, окруженном со всех сторон водой, дышать морским воздухом и понять, где же теперь, черт возьми, его дом, а потом крошечный солнечный луч, отразившись от граненого стакана кого-то из постояльцев, указал ему на маленькую заметку о наборе в университет. И каждый раз, когда Сэм отодвигал газету, луч неизменно следовал за ней. И Сэм перестал убегать. – Ладно, – тихо сказал он, вырывая газетный лист. Было больно – улыбаться, но он улыбался. – Ладно. Я подумаю. Если ты так настаиваешь. Упрямый. Солнечный зайчик исчез тут же. И впервые за год после… того заката Сэм увидел, как его дорога все же перестала теряться во тьме. Тьма все у него забрала когда-то. *** Мэри болтает без умолку, и ее волосы так блестят в свете солнца, что Дин не может взглянуть. Она спрашивает о Сэме, об отце (он никогда не был настолько скрытным и молчаливым, говорит она, и Дин еле удерживает рвущийся наружу горький смешок), снова о Сэме. Дин рассказывает ей все, все, что может сказать. Рассказывает о том, как Сэм набрал больше всех баллов при поступлении в Стэнфорд, о том, как в детстве он очень любил сахарный мармелад, о том, как он в три года, упав со стула, сломал палец и ревел белугой, и он, Дин, потом, спрятавшись ото всех, тоже ревел. С улыбкой, прячущейся в уголках губ, – более яркой, чем солнце, – он рассказывает, как Сэм сжег торт, который попытался испечь ему на шестнадцатый день рождения, как Сэм… – Сэм, – говорит он, когда в горле пересыхает. – Ты знаешь, мам, у него всегда оно в глазах было. Солнце. Даже потом, после всего. Когда уже у всех остыло, он горел, пытался до последнего. Он заглатывает слова о тьме, нарицательной и нет, о пламени Ада, которое было тоже слишком ярким, и уходит в тень. Он знает, что все сделал правильно, но изредка что-то тихо и еле заметно царапает – не больно, а скорее, надоедливо. Мэри с печальной улыбкой, тихо вздохнув, треплет его по голове и идет делать апельсиновый сок. Оранжевые брызги окропляют окно беспорядочным точечным узором. Дин прижимает к теплому стеклу ладони, размазывая капли, и на одну секунду ему кажется, что с другой стороны ответно прижимается большая ладонь. *** Сэм редко ходит на Трафальгарскую площадь. Его мгновенно начинает подташнивать при виде искусственного солнца весом в две с половиной тонны. Туристы и жители Лондона после захода солнца – того, ради которого Дин отдал свою жизнь, – скачут вокруг как ненормальные и радуются, что их световой день продлен на пару часов. И никто из них не радуется тому, что их новый день вообще начался и закончился. Этот огромный висящий шар как перекись, льющаяся на его открытую рану, как насмешка над тем, что люди что-то еще могут изменить, а он совсем не может. Сэму сложно обвинять в лицемерии остальных, они ничего не знали, но и не обвинять не получается. Давит в себе сухую, злую ухмылку, от нее ноет сердце, и, плотнее завернувшись в сине-черный, как ночное небо, шарф, уходит. В конце концов, он и уходит – прочь. Прочь из страны и ее людей, получив со второй попытки профессию и заручившись новыми союзниками и новыми врагами – в собственной душе. В Штатах его никто и ничего не ждет, но там его пепелище и его дом, и спустя пять лет он оказывается на пороге Бункера, из которого сбежал когда-то, словно это могло его спасти. Документы на новый небольшой коттедж в Мэне и вырезку объявления о работе он бросает на кровать и направляется прямиком в комнату Дина. Там все по-прежнему, как он и оставлял, только на каждую поверхность всех вещей прибавился толстый слой пыли и разбросанные мелкие осколки того, что когда-то звалось у него сердцем. Там все по-прежнему, тот порядок, который поддерживал Дин, все так же, за исключением того, что Дина там нет. Вечером он напивается в доску – впервые за столько лет – разбивает бутылку с виски, которую Дин трепетно хранил и до которой не добрался Кроули, страшно психует, снова пьет, а потом, чуть ли не ползком добравшись до комнаты Дина, засыпает на его кровати, наплевав на то, что она вся в пыли. Утром он мучается от похмелья, созванивается с британцами, договорившись о том, когда им приезжать, и уходит составлять список того, что он хочет забрать с собой. В его списке сто пунктов, и семьдесят из них – это вещи, принадлежавшие Дину: его оружие, его книги, ноутбук, халат, кое-что из одежды, наручные часы и все остальное, что Сэм сумел найти. Он оставляет не так уж и много, уходя, запирает дверь на ключ и вешает на нее табличку со словами «Не входить» и довольно устрашающим рисунком кольта. В Бункере еще достаточно свободных комнат, а эта навсегда – Дина. Впрочем, не то чтобы он верит, что они не попытаются в нее вломиться, но, по крайней мере, он сделал что мог. На сбор всего у него уходит пять дней, и в последний перед переездом сюда британских Хранителей Сэм спускается в гараж и выводит Импалу на открытый воздух. Она заводится с первого раза, двигатель звучит все так же мягко, и она по-прежнему отражает Дина в каждом зеркале. Он тщательно вычищает весь салон, понимая, что в ней еще слишком долго не будет пахнуть домом, а может, больше и никогда, смывает с нее серость, и через три часа она, в отличие от него, такая же, как раньше: стильная, черная, ярко блестящая в свете солнца. Сэм прижимает ладонь к ее нагревшемуся боку, на миг словно чувствуя биение сердца. – Поедешь со мной? – глухо спрашивает он, не убирая руки. Под пальцами колко и тепло. – Там и гараж будет, не такой, конечно, да и я не такой, как он, ты знаешь, но… попытаемся? Он мог бы чувствовать себя глупо, разговаривая с машиной, но этого нет. Он просто делает то, что делал когда-то Дин. – И на охоту выезжать будем, у офиса целыми днями стоять не придется, – Сэм прикрывает глаза, чувствуя застывшую улыбку на своих губах. – Только… Голос стекает в тихий сип. Сэм не договаривает, махнув рукой в пустоту и, развернувшись на пятках, возвращается в Бункер. А чертово солнце улыбается ему в спину. *** – Мам, – Дин как впервые пробует это непривычное слово, перекатывает его на языке, невольно сравнивает его с таким же коротким «Сэм». – Я зажег миру долбаное солнце. – Мэри чуть укоризненно поднимает брови, услышав крепкое выражение, но он не обращает внимания – в конце концов, ему давным-давно уже не четыре. – Его теперь чертовски много, оно везде. Только… Дернув плечами, он сглатывает окончание фразы и уходит, чувствуя, как разбитый взгляд Мэри колет его спину. Она знает. И сделать, как и он, ничего не может – с тем солнцем, которое больше не отражается в глазах Сэма. *** Почти всегда Сэм встает на рассвете и, как загипнотизированный, неодетый тащится на террасу, громко шаркая голыми пятками по полу. Ежится от утреннего холода, прижимает руки к груди и, вскинув голову, смотрит на восход, как тогда в свой первый-последний раз. Но теперь – один. И большего, из того, что он может получить, но не хочет, ему и не надо. Их ему не надо. Солнце теперь слишком яркое, как никогда прежде. Если на него взглянуть, то глаза жжет, больно и остро, и невольно вскипают слезы. Он даже не пытается притворяться, что это только из-за его слепящего света. Солнце ведь все у него забрало когда-то.