Он не заметил.

      Он не заметил, что ты ранен.       Он не заметил, как сильно твоя форменка на правом боку пропиталась кровью, не обратил внимания на прижатую к этому месту руку.       Он не знал, что, когда ты, находясь в инженерном отсеке, пытался стабилизировать работу варп-ядра, очередным взрывом клингонских ракет тебя отбросило в сторону, попутно фактически разорвав плоть на животе.       Дикий, срывающийся крик, зародившийся внутри тебя, вышел наружу сдавленным хрипом. Грудь судорожно вздымалась, руки дергались, и с каждым движением тело прошивала все новая волна боли. Адской боли, от которой некуда деться, от которой хочется бессильно выть, задрав голову вверх. Ты чувствуешь, как струится теплая кровь, заливая пол, окрашивая форму из желтого в насыщенный бордовый цвет. Невозможно пошевелить рукой, поэтому ты, едва не захлебываясь слезами боли, пытаешься добраться к лестнице, с нее – к лифту, а там на палубу.       Это низко. Это предательство. Бросить разрываемую пожарами Энтерпрайз без одного из главных инженеров. Но ты знаешь, что у нее есть Скотти. Он свою красавицу уничтожить не позволит, всеми усилиями, но он спасет ее, и этого вполне достаточно для оправдания. Тем более, что нужно оно только тебе.       Ты слышишь писк. Странный писк, но такой знакомый. Коммуникатор. – Мостик инженерному отсеку! Энсин Чехов, Вы еще живы?! – Жив, сэр! – преувеличенно бодрый голос. Откинуть со лба кудряшки, поднять голову… Как будто капитан может видеть тебя. – На мостик, живо! – Есть, сэр! – А вот это уже проблема.       Снова к лифту, снова эта никогда раньше не замечаемая тряска, новые ядовитые иглы, впивающиеся в нежную плоть и отравляющие ее кусок за куском. Кажется, будто сейчас отнимется все, что еще функционировало. Держать себя в руках. Не хромать. Выпрямиться. – Чехов, что с инженерной палубой? Скотти сейчас отправился туда, есть ли возможность хоть что-то привести там в порядок? – Капитан Кирк, взъерошенный, явно волнующийся, но старательно скрывающий это, резко встал и шагнул к лейтенанту Ухуре, видимо, принять какой-то отчет. – Да, сэр! Я встретил мистера Скотта… Он там в два счета все починит! – Ложь никогда не давалась тебе, но в этот раз, кажется, Джим ничего не заподозрил. Лишь Спок шевельнул ушами, бросив вопросительный взгляд, но промолчал.       Снова открылись двери лифта, и по спине пробежало стадо мурашек. Не оборачиваться. Не подавать виду… – Медотсек переполнен! – Голос выдает состояние доктора с головой. – Мне придется собирать их буквально по кускам. Я столько крови в жизни не видел! – Боунс, проверьте остальных на наличие ран. Если сегодня умрет кто-то еще – я не прощу ни себя, ни Вас.       Леонард повернулся, и ваши взгляды встретились. Впервые за долгое время. – Я в полном порядке, сэр! – Голос начинает дрожать. "Боже, отвернись, или я упаду тебе под ноги прямо сейчас"       Но он даже не обратил на тебя внимания. Он никогда не обращал. Тот единственный раз, когда он спросил, сколько тебе лет и… Кажется, разочаровался. Все последующие попытки были тщетны.       Он ругал и спасал Джима, матерился и подкалывал Спока, даже со Скотти перебрасывался фразами. Но никогда не замечал светлых кудряшек и лучившихся теплым светом изумрудных глаз, всегда находившихся поблизости. Почему-то МакКой даже не удивлялся, когда в медотсеке по одной его просьбе в руках врача оказывались падд, трикодер, коммуникатор или гипошприц. Или он предпочитал не замечать лица, не достигшие совершеннолетия?       Так или иначе, сейчас уже все равно. Медленно развернуться, снова оказаться в лифте. На этот раз боль, ставшая несколько привычной, не так тревожит. Тревожит нечто другое, кусок за куском пожирающее нутро, оставляющее одну лишь пустоту. Тяжелой рукой сдавливающее сердце, грозя просто-напросто выдавить из него все живое, а после бросить куда-то в глубину апатии и одиночества.       Палуба. Наконец-то палуба. Здесь никого нет, и это неудивительно – все члены экипажа на своих местах, там, где они должны быть. А где твое место, ты знаешь?       Там, где ты не нужен.       Крики доносятся как с разных концов, так и с разных палуб и отсеков. Все суетятся, спасая Энтерпрайз и его экипаж, доставляя раненых в медотсек, выслушивая команды и беспрекословно их выполняя. Если бы здесь и были люди, внимания бы на тебя все равно никто не обратил. Апатия накрыла с головой, отрезая от реального мира. Уши будто бы заложило ватой, мир, в котором ты жил все это время, казался далеким, как космос в детстве. Уже ничто не привязывает к нему, ты чувствуешь, как капля за каплей, подобно твоей крови, утекает сквозь пальцы связь с реальностью.       А ведь сегодня ровно восемнадцать лет, как ты живешь в этом мире. Вернее, жил.       Добраться до койки. Лечь удается с огромным трудом, но это последний раз, когда ты можешь вдохнуть запах чистых простынь, ощутить перину подушки. Пропитанная кровью форменка прилипает к телу, выставляя напоказ поджарый живот, судорожно вздымающуюся грудь. Взгляд зеленых глаз устремлен в потолок, они то расширяются, то почти закрываются, ресницы подрагивают, а сил облизать высохшие губы уже нет. Руки сжимают простыню, все еще напоминая о контакте с реальным, живым миром.       Но ты уже чувствуешь, как остававшиеся силы покидают молодое тело, как последний судорожный вздох вызывает приступ невыносимой боли в боку, и ты знаешь, что он больше не повторится… Огонек во взгляде гаснет, и абсолютно стеклянный изумруд молодых русских глаз бездумно и навсегда устремляется ввысь. Не в потолок, а гораздо дальше, туда, где последний рубеж. К звездам.       Он не заметил, что ты ранен.       Что ты был ранен.