Я всегда тебе доверяла

Он не представлял, что можно ей сказать. Попытался сообразить, есть ли хоть малейшая возможность, что она не заметила Рона, просто ушла, потому что в гостиной слишком шумно отмечали победу, и тут она произнесла неестественным тонким голосом: — Рон, кажется, веселится вовсю там, на празднике. — Э-э... да? — сказал Гарри. — Не притворяйся, будто не видел, — качнула головой Гермиона. — Он не очень-то и прячется. Она пристально смотрела на него, как будто ожидая чего-то, каких-либо слов успокоения; и Гарри, будучи не в силах выдерживать этот пронизывающий взгляд родных глаз – только бы не видеть в них боли, от которой он не знал, как избавить – шагнул к подруге и заключил в объятия. Не прогадал: прильнув к его груди, Гермиона разрыдалась. Не так, как в свое время Чжоу – взахлеб, шумно и явно со знанием дела; совсем нет. Гермиона плакала тихо и даже как-то неумело, и видеть ее слезы было… странно? Не то чтобы Гарри это было совсем в новинку, но даже в самые тяжелые дни, будь то схватка с Пожирателями в Отделе Тайн, противостояние Дракучей Иве или полоса препятствий на пути к философскому камню, Гермиона всегда держалась молодцом и даже умудрялась вселять уверенность в остальных. А плакала… Сколько Гарри ни вспоминал, в голову упорно лезла мысль о том, что причиной ее слез чуть ли не всегда был Рон. На третьем курсе он обвинил ее в том, что Живоглот расправился с Коростой – раз. На четвертом ополчился из-за того, что она пошла на Бал с Крамом – два. И вот теперь сейчас. В первом случае Гарри принял сторону друга, во втором – сохранил нейтралитет, а теперь… теперь больше всего на свете хотелось хоть как-то утешить, ободрить Гермиону. И если бы он мог, то непременно забрал бы себе ее боль. Боль, которой на долю такой миниатюрной и беззащитной девушки пришлось непосильно много. Гермионе всегда приходилось быть сильной, и друзья принимали это как должное. Гарри только сейчас понял, насколько серьезным оказалось это заблуждение. Они не должны были этого допускать… Он не должен был. — Ну все, все, все, — зашептал он, неосознанно касаясь губами пушистых волос, от которых исходил едва уловимый аромат ландыша. — Ну хочешь... хочешь, я сейчас притащу его сюда, к тебе?.. — сказать по правде, самому ему этого совершенно не хотелось. — Или…или просто тресну его? — а этого - очень даже. — Ты только не плачь, не плачь, слышишь? Он того не стоит... — убеждал Гарри, слегка покачивая подругу в кольце рук. И это были не пустые слова: он не понимал, что с ним творится, но готов был сделать все, все, что угодно, – только бы ей стало легче. — Нет-нет, Гарри, я… Прости, что я так расклеилась, — отстранившись, Гермиона вытерла глаза ладонью и выдавила виноватую улыбку. — Тебе не нужно при мне притворяться, — прежде, чем подумать, выпалил Гарри, и брови подруги поползли вверх. — Ну, то есть… Я хотел сказать… Можешь не изображать, что все нормально, я же знаю, и... Ты можешь мне доверять… — Я всегда тебе доверяла, — прошептала Гермиона и шмыгнула носом. От этих слов Гарри невольно вздрогнул, по телу словно прошел электрический разряд. Дежавю: происходящее до боли напоминало ситуацию с Чжоу (прошел всего лишь год, а казалось, что целая вечность), но в данный момент чувства Гарри (и откуда их столько взялось?) были гораздо сильнее и... нежнее? Вопреки ожиданиям, Гермиона не отскочила, не убежала, не залепила ему пощечину, а лишь понимающе прикрыла глаза. Она и впрямь полностью ему доверяла, и от этого сердце в груди сжималось само собой. Гермиона, с ее мокрыми щеками и трепетно вздрагивающими ресницами, напоминала хрупкую бабочку: одно неверное движение – и пыльца осыплется с тонких крылышек, а бабочка больше никогда не сможет взлететь… Гарри медленно провел пальцами по щеке подруги. Чуть повернув к нему голову, она беззвучно прошептала что-то, и, к своему изумлению и восторгу, он прочитал по ее губам свое имя... — Гермиона… А когда губы тех, что считались лучшими друзьями, соприкоснулись, стало ясно: ничего уже не станет так, как прежде. Рон же даже спустя много лет так и не узнает, что увиденное им при уничтожении слизеринского медальона – вовсе не мираж, призванный заставить его усомниться в искренности двух самых близких ему людей, а воспоминание. То, к которому они оба обращались при вызове Патронуса.