Подчини меня

- Ты парень... Это был конкретный краш. По всем фронтам. Дамбу прорвало, снесло шаткие границы, терпение психануло, и Чонгук слетел с катушек. Коротким броском он откинул Юнги на капот машины, усыпанный мелким мусором от их разрушений. Как эпично. Таким же мелким мусором казались эти дорогие шмотки, что так прозаично рвались под пальцами Доминанта. - Чон! - закричал Мин от резких действий, но его никто не услышал. Потому что зубы Гука вгрызались в его губы, собирая сладко-солёную кровь, наслаждаясь своим вампиризмом. Сильные пальцы сжимали основание шеи, перекрывая и без того малую долю кислорода. Юнги пытался вырваться и оттолкнуть, но его лишь сильнее вжали в машину. - Нет, - саб действительно начал пугаться худшего для него варианта отношений с домом. В пустоту. Он лишь получил сильный укус в плечо. - Заткнись. Секунда, и вот уже оголенный участок живота мёрзнет о холодный металл капота, а руки Чонгука сжимают до синяков бока и... Срывают ремень. - Что же тебе мешает, раб? Хочешь боли? Скажи: ты хочешь боли? - орал в ухо Чонгук. - Ммм... - Шуга не мог говорить: во рту оказались три пальца Чона, которые жадно трахали его, натирая язык. - Моли, чтобы тебя выстегали, моли, тварь, - Дом выплёвывал слова, переходя на откровенную грубость. Юнги боялся такого "зверя", старался выбраться из хватки. Неудачно. Лишь чуть разодрал уголок губ из-за тянущих пальцев Чона. Паника. Где тот мило-снисходительный, обаятельный и слегка дерзковатый мальчишка?! Кто это животное? Которое... - Нет, пожалуйста, Ммм... - его снова заткнули, толкая внутрь рта руку. Второй рукой Чонгук оглаживал уже обнаженные ягодицы Мина и чередовал эти движения со шлепками. Они с оттяжкой заставляли гореть кожу. Боль несильная, но немного будоражащая. Юнги на секунду перестал верещать и пытаться вырваться. Ему начинало нравиться? "Я - тоже животное? Нет, бля!" - Да, я парень! Хуже: я мужчина! Да и при этом твой! И, твою мать, у меня есть член! - Чонгук схватил его за волосы и дёрнул назад. - Вставить? Да? Хочешь узнать - каково это? Юнги пытался отрицать тот факт, что, пожалуй, он почти согласен, чтобы этот горячий пульсирующий орган, которым Чонгук водил по коже поясницы, создавая поистине волнительное предвкушение, оказался в нем. "Нееет, какое нах волнительное?! Нет, что такое? Ах..." Врать самому себе выходило на ура, только вот болевой спазм, пронзивший пах Юнги, говорил совсем об обратном... Два пальца в слюне Мина резко вошли в него, выдавливая громкое "бляааа" из глубин глотки саба... Как избавиться от ощущения, что это было то, что надо? Пальцы Чона созданы для его задницы? Что за бред? Или все же... - Неее... даааааа... - завопил Юнги, когда они вошли настолько глубоко, что искры из глаз. Не искры, а, сука, Новогодние фейерверки. Шуга готов сдохнуть тут же, если эти длинные пальцы не войдут ещё поглубже, а лучше Гук засунет сразу все. "Я проиграл..." И снова громкий стон, созвучный с рыком Гука, кусающим лопатку Мина... - Чон, остановись! - внезапно появившийся Хосок рванул его за плечо назад. - Отвали, - разъярённый и слетевший с катушек Чонгук рычал и не готов был послушать старшего. Хорс снова схватился за него, сильно кинул на пол и сел сверху, дав пощёчину. - Очнись, тебя накрыло! - он пытался достучаться до него. - Чайка! Слышишь? Ты не такой, ты не хочешь этого! - Захлопнись! - Чонгук вырывался и бил его по ногам. - Это мой саб и все! - Чайка! Вспомни! Вспомни, что ты чувствовал, когда впервые его увидел! Когда осознал, КТО он для тебя! Возьми себя в руки! - сквозь отчаянные просьбы успокоиться, Хосок с трудом обнял его и прижал к себе. - Я рядом! - Но больше никого нет... Юнги наблюдал за всем этим со стороны: с дико ошалевшими глазами, полными то ли страха, то ли от сочувствия. То, что произошло было странно пугающе и ... Все это смущало... Но в каком состоянии он бы ни был сам: порванная одежда, кровоточащие губы, сдернутые к полу джинсы, голый зад... Почему-то вид потерянного взгляда Дома тревожил больше. Будто он сделал больнее сам себе, а не ему. Мин никогда не знал истинную суть Доминантской натуры, их внутренних противоречий и срывов. Да что там: он даже ни разу не согласился на простой разговор о стоп-словах и границах дозволенного. Просто отмахивался. - Чонгук, - позвал его Мин, отвлекая от разговора с близким другом. - Нет, - не оборачиваясь к нему, ответил Гук. - Просто нет. Хватит. С этими играми я ... - Ты чего? - холод плохого предчувствия подобрался к грудной клетке Юнги. - Давай прекратим это все... Чонгук поднялся, осторожно накинул свою куртку на плечи Юнги и вышел из помещения, кинув на прощанье: "Хорс, ты в ответе за него". И все.

***

Мин Юнги нужно время. Чертово личное пространство и время. И что может быть лучше прикинуться бомжом (его вещи "отлично" на нем смотрелись) и умотать, скажем так, в пригород Осаки в Японии? Той ночью он не мог уснуть. Не из-за мыслей или нудных переживаний. Из-за пустоты. Тупое чувство непонимания себя. Он ненавидел? Презирал? Чонгук чуть насильственно не взял его. Но не взял же? А смог бы он остановиться, если бы не пришёл Хосок? Удобно ли на этом капоте? Скоро ли пройдут разбитые губы? Какой-то странный ворох вопросов лишь по факту произошедшего. О чувствах он так и не задумался: ни о своих, ни о Чонгука. Утром Тэхен дал ему три дня отпуска. "Может даже четыре: я от тебя так устал, лапуль", натянутые шутки и излишне сладкий голос выдали истину: его менеджер в курсе. Так быстро. Мин точно не знал, кто рассказал - Хосок или Гук. Да, ему было плевать. Огромное серое худи с внушительным капюшоном, куртка размеров XXXL, чёрная потрепанная шапка и рваные, очень-очень рваные джинсы. Любимые конверсы времён дебюта он тоже не забыл. Осака встретила его проливными дождями и унылым саундтреком от американских рэпперов, которые речитативом ведали свои трагические и чернушные истории жизни. У кого-то хуже, чем у меня? Аллилуйя. Нет, от этого не радостнее. Просто осознаёшь, что все может стать ещё хуже. Хуже, правда чего? Чем якобы родной человек, забывший про свой контроль? Или осознание, что от этого не сбежать? Или то, что история повторяется? В детстве... Отец Мина был жёстким и очень своенравным Доминантом. Хотя на работе его подчинённые с уважением называли того "Мистер Харизма", Юнги же, напротив, не был так позитивно настроен на отцовскую жажду тотального влияния на все сферы его жизни. Порой доходило до абсурда. Наорать на сына за то, что он выпил кока-колу? Или забыл пожелать "приятного аппетита" за столом? Это стоило тех истошных криков? Так было всегда, это не менялось. Любое важное решение в семье проходило через несколько стадий принятия главы семьи: сначала одобрение матери. Она всегда нежно поддерживала его и подсказывала пути смягчения отца. Затем разработка плана "нападения" на неприступную стену своевольства. Дальше следовал удар в лоб, немного слез, извинения, задушевные разговоры, демонстративный показ "подчинения". И, наконец, в большинстве случаев Мин получал нужный ответ. Все сломалось, когда Юнги решил стать артистом. Когда во всеуслышание заявил, что музыка - дело всей его жизни. В тот день отец его отлупил. Серьезно, снял ремень и высек, как маленького и непослушного ребёнка. Его доводы, что старший сын должен стать госслужащим тонули в вязкой тишине осуждения и обиды шестнадцатилетнего Мина. Обида, что после стольких лет, когда он шёл ему навстречу, терпел его закидоны и желание подавлять, тот даже не понял мечты своего сына. Тогда Юнги хлопнул дверью и сбежал. Без гроша в кармане и чёткого представления, что делать дальше. Зато с музой в душе и огнём в глазах. Тогда он начал подрабатывать. Продавал почти за бесценок написанные тексты и мелодии, по ночам вкалывал в баре (хотя там ему немного нравилось: столько простора для поиска вдохновения и историй). Когда он впервые получил награду за первое место на музыкальном шоу, он первым делом вытащил телефон и прямо со сцены набрал ему. - Папа, - сдерживая слезы, он гордо сказал ему. - Папа, я смог. Я первый! - Я знал, я смотрел, - отец на другом конце провода чуть дрожащим голосом отвечал. - Я горжусь, Юн. Мин остановился посреди парка, как вкопанный. Почему все негативные воспоминания окончились именно этим днём? Этим моментом? Именно в этот день он чувствовал себя поистине счастливым. Признание, смягчившийся голос любимого (отрицать свою любовь к нему он бы не стал) отца... С того дня многое изменилось в их отношениях. Папа признал некоторые недочеты (именно так, а не ошибки) в своём воспитании. А Юнги просто сказал, что скучал и любит его. А сейчас? Насколько все похоже? Так странно, стоя посреди красивого парка в Японском традиционном стиле с бонсаи и декоративным прудиком с красно-белыми рыбами, Мин ощутил, как что-то невесомое коснулось его ладоней. Светло-голубая бабочка с желтыми и оранжевыми вкраплениями. "Так бы выглядело вдохновение". Юнги будто ударило в грудь тяжёлым обухом, накрыло всеми сдерживаемыми эмоциями и чувствами. Которым он говорил "стоп". Он тяжело задышал, и прекрасное создание испуганно упорхнуло от него, выполнив свою роль.

***

Чонгук ощущал всеми клеточками и микроатомами души свой провал. Полный, безаппеляционный. Столько лет подготовки ко встрече, столько месяцев терпения и упорства. И все, щелчок, срыв и до свидания мечты. Он всегда и во всем умел контролировать и сдерживать себя. Гнев, досаду, обиду, слезы (ну вот их почти всегда), даже проявление радости были под его негнущейся волей. А тут события пошли не по сценарию. Видимо, Дом внутри него настолько укрепил свои позиции от близости и порой податливости, даже игривости истинного, что смог позволить себе подчинить разум Чонгука. Если то, что нельзя сломать, долго гнуть, то однажды оно срикошетит прямо по лицу. И жаль, что сразу не прибьёт. Потому что Гуку серьезно хотелось чуточку сдохнуть. Противно от самого себя. Чудесное состояние. Нагонявшись вдоволь на полной мощи по ночным трассам, обессиленным он вернулся домой и перед тем, как его вырубило (около 6 утра), Чонгук написал сообщение Тэхену: "Я сильно налажал, не трогай Юнги некоторое время. Прости". И, как следует логике, вырубил телефон эффектным броском об стену. На пять частей. Лучший бросок. Чонгук проснулся ближе к вечеру. И лучше бы не просыпался. Чувство вины разлилось по венам мерзким ядом и отравляло каждый вздох. Он бы мечтал ввести себя даже в искусственную кому, лишь бы каждый раз, снова и снова, не прокручивать эту сцену, не видеть боль и страх в глазах Мина... Сам же он давно разобрался в своих чувствах. Он бы даже согласился на перестановку ролей и самое худшее - положение "бро и дружище", потому что действительно влюбился. В ворчливого, вспыльчивого, гениального, мягко-жесткого и такого забавного в гневе Юнги. Его не хватало всегда и везде: Чонгук никак не мог привыкнуть, что скучал по нему постоянно. Похоже на нехватку сахара в крови. За неделю семь раз приходил Чимин. По утрам. Следил, чтобы Чонгук хотя бы ел, ну ещё иногда затаскивал того в душ и поливал немного водой. Холодной, от души, по-дружески. Но он не спрашивал ничего. Помогал безмолвно. Это было то, что нужно. Не больше, не меньше. Знать, что ты хотя бы не совсем один. Но с утра после завтрака, в тишине и под грозным взглядом друга Чонгук по-настоящему "проснулся" и оглядел налет своих страданий на обычный кристальный порядок в своей квартире. - Омо, - так и застыл с раскрытым ртом после произнесённой фразы. - Наконец-то, - чуть улыбнулся Чимин. До конца дня Чонгук с неким воодушевлением убирался: стирал пыль, выкидывал мусор из каждой щели комнат, натирал до блеска пол. Он так переусердствовал, что стал потным как ломовая лошадь, и, рассудив, что все равно один, решил остаться только в трусах. К девяти вечера квартира блестела чистотой, а ровные наглаженные рядки одежды радовали глаз чистюли. Наконец, когда он присел за заслуженную чашку ароматного травяного чая, Чонгука отвлёк звонок в дверь. Зачем Чимин снова пришёл? Снова заставит есть? С неохотой дойдя до двери и, открыв её, Гук сильно опешил. Перед ним на коленях, на коврике перед дверью сидел Юнги, склонив голову и не произнося слов. Пять минут. Ровно столько они находились в оцепенении, не решаясь начать первыми. Чонгуку мешало чувство вины, вновь нахлынувшее и сковавшее язык, а Мину - положение покорности, выбранное им добровольно. - А... Э... Мин? - начал Гук, чуть прокашлявшись. - Говори. Чонгук решил, что тот явно ждёт позволения Дома, судя по его позе. Хотя вся ситуация в общем казалась до жути странной и нереальной. Нелогичной. Но, черт возьми, желанной. - Мое стоп-слово "Тэхен", - выговорил на одном дыхании Юнги и поднял глаза на Чонгука. В глазах не было того, что боялся больше всего увидеть Дом: страха, презрения, осуждения. Там был вопрос, перемешанный с просьбой, которые несложно было понять. - Пожалуй, это худшее стоп-слово, которое ты мог придумать, - кивнул Чон и пригласил жестом внутрь. - Ты б ещё "Чимин" предложил... Улыбнувшись своей милой шутеечке, Чонгук не заметил удивления на лице Мина, но оно быстро прошло, оставляя лишь тонны смущения и отчаянной решимости.