Идефикс

      Эйдену десять, а его любимой младшей сестричке скоро пять, и в библиотеке он случайно натыкается на книгу о садоводстве. Эйден прочитывает её за вечер. А потом вторую, третью, шестую… Он думает, что его сестре непременно понравятся красные тюльпаны на день рождения. И так прекрасно совпадает, что они символизируют «признание». Ведь мальчик любит сестру. Больше всего на свете. «Истинные джентльмены не должны напрямик говорить дамам о своих чувствах. Помни это, сын мой». Эйден умный мальчик. Он всегда слушается своего отца.       Эйдену десять, а его любимой младшей сестричке скоро пять, и садовник с удовольствием помогает юному господину освоиться с тяпкой, рассказывает о видах почвы: какая лучше подходит цветам, в частности тюльпанам. А вечером разъярённая мать бьёт слугу веером и тащит ничего не понимающего сына в дом, причитая о земле на белоснежных манжетах. Его маленькая невинная сестра прячется за резным порталом, сопереживая старшему брату. Кейтлин наблюдает его позор, и Эйден впервые ударяет мать. В его глазах злоба и жгучая ненависть. Никто не смеет так с ним обходиться! «Кэмбеллы чуть ли не второй знатный род после королевского. Ты должен всегда держать себя достойно. Никто не смеет покушаться на честь нашей семьи и твою, как её будущего главы. Никто! Никогда! Помни это, сын мой».       Эйдену десять, а его любимой младшей сестричке скоро пять, и садовник получает золотое кольцо из шкатулки госпожи как оплату. И с ещё большим рвением учит молодого господина. Однако с прискорбием сообщает, что тюльпаны, которые мальчик так хочет подарить сестре, за полмесяца не вырастут. Но молодой господин может сорвать цветы, выращенные слугой, — садовник будет счастлив. Эйден мрачнеет и говорит, что старик бесполезен, а наутро слуге отрубают пальцы за воровство. Молодой господин смотрит с балкона на изгнанного удаляющегося садовника. Старик слегка оборачивается. В его глазах лишь один вопрос: «За что?». Эйден сжимает руку своей сестры и пожимает плечами. Этот никчёмный сам виноват. «Кэмбеллы всегда получают то, что хотят. Если кто-то с этим не согласен, он должен пожалеть об этом. Помни это, сын мой».       Эйдену десять, а его любимой младшей сестричке скоро пять, и сад становится его личной игрушкой. Его первым делом. Эйден просит нанять отца новых слуг для ухода за садом — отец одобряет: мальчик взрослеет, и «это хороший повод научить его управляться с прислугой». А также привить трудовое воспитание. Ведь «труд на свежем воздухе полезен для здоровья и предотвращает возможность вредной праздности». Только мать всё так же непреклонна. Но её, кажется, никто и не слушает.       Эйдену десять, а его любимой младшей сестричке скоро пять, и за неделю ландшафт сада в плане меняется до основания. Новая прислуга рвёт на себе волосы от слишком буйной фантазии их незыблемого молодого господина. Эйден впервые сажает свои первые цветы — тигровые лилии, но их на следующей же день топчет дворовая собака. «Никто не смеет вставать у Кэмбеллов на пути. Помни это, сын мой». Мальчик и сам не понимает, зачем в порыве неконтролируемой вспышки гнева разрезает ей глотку и вспарывает пузо, вытягивая склизкие кишки. Прямо на глазах у собственной матери. Её лицо замирает от ужаса, а руки дрожат. Эйден спокоен. Он смотрит на красный безупречный цвет на своих руках, чёрных брюках и туфлях, белых манжетах. Эйден думает, что красный очень хорошо сочетается с белым — лучше, чем с чёрным. Красный и белый. Прямо как он с сестрой. Эйден смотрит на свою дёрганую мать и не понимает из-за чего стоит так волноваться. Из-за чёртовой псины? Мальчик недовольно пожимает плечами, заглядывая в глаза сжавшейся матери: «Ну что опять не так?».       Эйдену десять, а его любимой младшей сестричке пять. Его учат закалять свою волю и характер, чтобы он легко переносил усталость, невзгоды и перемены. Его учат руководить своими страстями, быть дисциплинированным и подчинять себя воле рассудка, когда того требует ситуация. Его учат чтению, письму, рисованию, родному языку и иностранному. Его учат географии, арифметике, геометрии, астрономии и этике. Дают основные сведения по истории и законоведению. Обучают бухгалтерии, верховой езде и танцам. Он дарит своей любимой сестричке на день рождения красные тюльпаны из своего сада и показательно перед всеми заверяет, что будет всегда-всегда оберегать её. Всегда. Отец доволен сыном: мальчик вырос. И только мать, кажется, догадывается об истинном значении слов, ловя предостерегающий холодный, совсем не детский, взгляд. Мальчик вырос.       Эйдену одиннадцать, а его любимой младшей сестричке шесть. В их дворе больше не держат собак, потому что и держать-то, собственно, некого. Эйден дарит сестре красные хризантемы. Это первые цветы для неё, которые он вырастил сам. В центре сада, на своей собственной клумбе. Над грудой переломанных костей и окровавленной шерсти. В его недетском сердце теплится большое кровное чувство, и мальчик выражает его самыми простыми завуалированными словами: «Я люблю».       Эйдену двенадцать, а его любимой младшей сестричке семь. Эйден шепчет жаркое «Я люблю тебя» и гладит спящую Кейтлин по золотистым волосам. Она так и уснула, уронив голову на его ноги в тени резной деревянной беседки. Сзади слышится неровный шорох, и в бедного слугу упирается жёсткий, не сулящий ничего хорошего, взгляд. Мужчина уже знает, что просто высечкой, увы, не отделается. У их молодого господина ужасная не по годам фантазия…       Эйдену тринадцать, а его любимой младшей сестричке восемь. Он остервенело втыкает в десятый раз садовые ножницы слуге в руку. Тот сдавленно хрипит и, кажется… плачет? Юному господину плевать. Не стоило трогать его прекрасные красные хризантемы.       Эйдену четырнадцать, а его любимой младшей сестричке девять. Он смеётся, вертя в руках тигровые лилии, и пинает начищенным до блеска носком ботинка жёлтые. «Эти будут твоими, дорогая мамочка!» — ухмыляется Эйден прямо в глаза затравленной матери. Он думает, что пора переходить на новый уровень и откровенно домогается Кейтлин — она не против. А брата просто неистово греет, что избранница сердца именно его сестра. Кембэлл. Не какая-то низкосортная дворянка. Красные хризантемы теперь теряют свою ценность и становятся ему ненавистны. Они больше не способны выразить его чувство! В глубине Эйдена кроется не просто любовь. О, нет! Он рвёт хризантемы с остервенением и злобой, словно это не цветы, а жалкие общественные предрассудки, и на вопрос слуг: «Чем ему так не пришлись по душе цветы?» — угрожает убить. И убивает. Сначала одного — случайно, а потом и другого — намеренно. У его кровавых деяний не должно быть свидетелей. Будь то убийства или удачные попытки сестринского совращения. Эйдену это нравится: и первое, и второе. Знать может только один человек — мать. Это доставляет Эйдену глумливое удовольствие. Ведь он знает: сказать что-то наперекор она всё равно не посмеет.       Эйдену пятнадцать, а его любимой младшей сестричке десять. Он дарит ей самые лучшие красные гвоздики и мечтает, о том, когда же его маленькое сокровище, наконец, подрастёт: он ведь уже созрел для большего. А развлекаться со служанками, с этой чернью, вечно в его планы не входит. Его неимоверно раздражают нежные поросли убитых им в прошлом году хризантем. Он топчет их под затравленные взгляды садовников, совершенно не понимающих, что творится на уме у их молодого господина. Эйден любит красный. Красный — цвет страсти. Цвет боли. Цвет его непринятой обществом любви к родной сестре. Цвет его противостояния всем моральным устоям. Ведь Эйден до чёртиков неправильный. Даже голос в его голове с детства твердит об этом.       Эйдену пятнадцать, а его любимой младшей сестричке десять. Он встаёт раньше обычного, ещё до рассвета, поднимается на третий этаж и идёт в самую дальнюю и пыльную комнату. Эйден смотрит на своего двойника в старое огромное зеркало. Он стоит так до самой зари и вздрагивает от первых петухов. Трещина в зеркале рассекает его прекрасное лицо ровно наполовину. Она разбивает эту порочную ангельскую лживую оболочку, вытаскивая наружу искажённый оскал. Эйден хмыкает. Он и голос в его голове решают, что они и так ждали слишком долго.       Эйдену пятнадцать, а его любимой младшей сестричке десять. Он ведёт Кейтлин в их потайную комнату тем же утром. Он дарит ей всё те же красные гвоздики и осторожно целует в губы. Он продолжает этот ненавязчивый ритуал в течение месяца. Эйден боится её спугнуть и делает всё осторожно. Кейтлин всего лишь маленькая невинная пташка. И ей пока рано ломать крылья. Пока что он просто привьёт ей эти запретные отношения. Он скажет, что это нормально. И его миленькая Кейтлин ему обязательно поверит. Ведь все верят ангелам.       Эйдену шестнадцать, а его любимой младшей сестричке одиннадцать. Он с лелейным трепетом взращивает оранжевые лилии и с галантной безупречной издёвкой день за днём преподносит своей ненавистной матери. Он трясётся в наслаждении вместе с голосом в голове, наблюдая, как Элизабет чахнет день ото дня. Ведь Эйден как никто знает — это его рук дело.       Эйдену шестнадцать, а его любимой младшей сестричке одиннадцать. Голос в голове всё больше и больше насаждает в нём порочные помыслы. Эйден чувствует, что отец начинает смотреть на него настороженно. И это выводит его с голосом из себя: разве этот старик не сам говорил, что растерзанная сыном служанка ничего не значит?! Эйден снимает камзол и подворачивает белые манжеты. Он берёт в руки садовые ножницы и долго-долго, до самого вечера, не возвращается из сада. Эйден срывает с клумбы красные тигровые лилии одну за другой и миллиметр за миллиметром состригает лепестки и тычинки. Он с наслаждением вспоминает, как так же разрезал эту визжащую девку. Миллиметр за миллиметром. Кожу за кожей. Он смотрит на истерзанный цветок в своих руках и хмыкает. Нет, тогда был действительно прекрасный красный.       Эйдену шестнадцать, а его любимой младшей сестричке почти двенадцать. Голос в голове становится всё настойчивее, а Эйден с каждым днём вожделеет сестру всё больше. И даже дочери друзей отца уже не спасают. Он не может удержаться и целует её в крохотной спальне, совершая, как понимает секундой позже, — роковую ошибку. Эйден видит пылающий гневом отцовский взгляд, и у него на удивление трясутся поджилки. Это первый раз в жизни, когда ему настолько страшно. Он заикается и пытается оправдаться, пока отец силой тащит его, спотыкающегося, за мягкие, не привыкшие к такому грубому обращению, волосы. Голос в голове издевательски смеётся из огромного битого зеркала. Его, кажется, забавляют страдания своего обладателя. Мистер Кэмбелл откровенно не понимает, почему его сын нагло скалится, и, кажется, между ними затевается перепалка. Отец говорит, что идеалы сына о чистоте крови их рода — богохульство. Эйден затихает и мрачнеет. Голосу в голове становится скучно. Он шепчет своему хозяину из зеркала, что пора закругляться. Эйден чертовски согласен: нынешний глава семьи уже впал в старческий маразм и мешает. Эйден выхватывает из кармана садовые ножницы и втыкает остриё в грубый, увядший стебель шеи своего отца. В нём нет ни толики сожалений. Он улыбается своему кривому отражению, когда Кейтлин нарушает покой очередного кровного преступления. И в Эйдене нарастает паника. Нет-нет-нет! Он не может потерять Кейтлин из-за подобной мелочи. Он натягивает на лицо свою самую ангельскую улыбку. Он сгребает её в охапку и дарит порывистый поцелуй. Смотрит прямо в доверчивые глаза и завораживающе шепчет: «Это будет нашим маленьким страшным секретом, моя любимая Кейтлин».       Эйдену шестнадцать, а его любимой младшей сестричке почти двенадцать. Он закрывает глаза и с силой смыкает пасть, чтобы никто не заметил. Его до ужаса раздражает эта жалкая немощная женщина, которую он вынужден называть матерью. Он впивает в неё убийственный презрительный взгляд. Даже сегодня она умудряется омрачить его победу. Омрачить имя его семьи и самого Эйдена. Её нового главу. Голос в голове настойчиво твердит, что неплохо было бы кое-кому отправиться следом за погребённым.       Эйдену семнадцать, а его любимой младшей сестричке двенадцать. Он мастерски подхватывает темп ведения дел отца и приумножает их состояние. Его учения не прошли даром. Эйден проводит с сестрой всё больше и больше времени вместе. Доводя себя до безумия. Он пышет неудержимой энергией, неудержимой страстью. Сумасшедшим желанием. Он заводит себе очередную любовницу из света. Его друг называет Эделейн «блистательной блондинкой с пронзительным голубым взглядом». Джонатан в шутку говорит, что «она чем-то походит на его сестру». Эйден смотрит на округлый рот и чересчур выпяченную грудь. Явно намеренно. И явно в попытках его соблазнить. Он брезгливо морщится: «Они вообще не похожи». Но Эделейн станет неплохой девочкой для срыва. У неё длинные тонкие ноги, громкий голосок и высокий болевой порог. С его маленькой Кейтлин пока ещё рано. Пока — нельзя.       Эйдену семнадцать, а его любимой младшей сестричке двенадцать. Он смотрит на красные гвоздики в своём саду и его одолевает приступ безумия. «Знаешь, Эйден, мне очень нравятся те цветочки, которые ты всё время даришь своей сестре…» Нет! Всё не то! Они больше недостойны его любимой маленькой Кейтлин! Он тяжело дышит, распахивая длинными пальцами землю. Занося чернозём под идеально подстриженные ногти. Нет! Этой дешёвой дряни здесь больше не будет. Он посадит нечто более благородное. Нечто более подходящее как ему, так и Кейтлин. Коралловые розы. Он взрастит вместе с ними их второе имя в своей сестре. Медленно. Постепенно. А пока он закопает эту глупую наглую белокурую голову. С налитыми ужасом глазами. И таким отвратительно округлым ртом.       Эйдену восемнадцать, а его любимой младшей сестричке тринадцать. Он официально входит во все права. Он представлен королю. Он, как истинный Кэмбелл, — на вершине. Его с каждым днём окружают всё более и более фальшивые улыбки. Старые прохвосты дельцы. Их омерзительные доступные дочери. И похотливые сыновья. Он встречает весь этот гнилой свет в своём поместье, не отпуская сестру ни-на-шаг. Он убьёт на месте любого, кто её тронет или скажет лишнее для её маленьких ушек слово. И с новой порцией виски для мужской половины у него заканчивается терпение. Жениться на ком-то из этого отребья? Или отдать в эти замаранные руки свою возлюбленную сестру? Он с голосом в своей голове просто в бешенстве. Эйден хватает развеселившуюся на приёме Кейтлин и выталкивает из залы, спихнув этот сброд на попечение уже покорной для всего матери. Кейтлин ужасно обижена, ведь ей нравятся балы и пышные веселья. А брат позволил ей станцевать только один, самый первый, приветственный танец. С ним. Эйден вздыхает и улыбается. Он подхватывает прелестную сегодня как никогда сестрёнку одной рукой. Она совсем невесома. Как пёрышко. Он шепчет слова извинений в её губы, заставляя заходиться пунцовым румянцем и отвечать на его бессовестные ласки. Эйден целует её целомудренно, аккуратно. Без лишнего фанатизма. Но часто. Он чувствует её улыбку на миловидном личике и улыбается сам. Он говорит Кейтлин, что может подарить ей сколько угодно танцев. Но только если они будут наедине.       Эйдену девятнадцать, а его любимой младшей сестричке четырнадцать. Он больше не может оторвать от её почти сформированного тела взгляда. Буквально за какой-то год его маленькая Кейтлин из малышки превратилась в девушку. С вытянувшимся лицом. С тонкой шеей. Руками. Талией. С округлившейся грудью и бёдрами. Он смотрит в битое зеркало на третьем этаже и слышит мечущийся в желании голос. Эйден дарит это желание Кейтлин в виде коралловых роз, взращённых так же успешно, как и нужное чувство в его сестричке. Он с каждым интимным тихим вечером позволяет себе всё больше и больше. Больше поцелуев. Больше ласк. Больше откровенности. Больше страсти. Эйден твердит ей настойчивую фразу, родом из детства: «Это всё секрет». И отвечает на вопрос: «Почему?» — «Потому что мы — Кэмбелл. Мы особенные». Кейтлин заходится юношеским вожделением от его умелых поцелуев и невинной разнеженной овечкой доверчиво смотрит в хищные, замутнённые пеленой страсти голубые глаза. Эйден ужасно хочет, но пока — не посмеет. Он будет ходить по грани. Приучать Кейтлин к своим губам на её шее, плечах, ключице. К рукам на талии. Едва сдерживаясь от её сладких стонов. Объяснять, что нет ничего постыдного, если он, Эйден, её старший брат, будет видеть больше, чем полагает этикет и очерчивать жадными ладонями её тоненькие ножки. Мысленно раздвигая их, но на деле не позволяя себе ничего. Говорить, что делать такие вещи и испытывать такие ощущения нормально. Но только с ним.       Эйдену двадцать, а его любимой младшей сестричке пятнадцать. Они почти не расстаются, когда он в поместье. Эйден искренне улыбается её маленьким подаркам-маргариткам. Это так мило и трогательно. Их отношения на грани становятся привычными и необходимыми. Для обоих. А Эйдену становится всё тяжелее. Он срывается на слуг, превращая дом в настоящее адово пекло из пыток. С маленьким оазисом неприкосновенности.       Эйдену двадцать один, а его любимой младшей сестричке шестнадцать. И в этот год он, кажется, убивает намного больше, чем нужно. Для общества он подозрительно долго не берёт жену. И подозрительно долго не выставляет сестру на ярмарку невест. Голос в его голове берёт над ним контроль слишком часто. Слишком часто такие вот переговоры превращаются после в кровавое месиво из слуг. Он с бриллиантовой улыбкой бросает знати, что «юная Кейтлин ещё не готова, он сам выберет ей жениха, когда наступит время», и отправляет сестру учиться «свету». И почти тут же разъярённо пресекает все уроки, разоряя эту конторку ко всем чертям. «Что значит наши отношения неправильные, моя милая Кейтлин?! Кто сказал тебе это?! Что за вздор?!»       Эйдену двадцать два, а его любимой младшей сестричке семнадцать. Он стоит перед своим изрезанным скалящимся отражением и понимает, что для следующего хода Кэмбеллов в доме должно остаться только двое. Он рвёт в поле у проезжей грязной дороги маки и с самого утра занимает у ошарашенной поварихи кухню. Он с хирургической точностью отмеряет ингредиенты для последнего блюда. Эйден вымещает свою тихую ненависть корнями из детства на оживший скелет, именуемой его матерью. И Элизабет принимает свою кончину как должное. Эйден снисходительно усмехается, наблюдая за немой слёзной трапезой: тем меньше хлопот.       Эйдену двадцать два, а его любимой младшей сестричке почти восемнадцать. Свет лживо скорбит и приносит свои фальшивые соболезнования об утрате. Эйден «стойко и гордо, как подобает истинному Кэмбеллу» выдерживает смерть своей матушки и не даёт упасть духом сестре.       Эйдену двадцать три, а его любимой младшей сестричке восемнадцать. Он единственный хозяин поместья. Он глава Кэмбелл. Он может теперь сделать всё. И Эйден исполняет самое лилейное в своих смольных уголках души желание. Он делает Кейтлин своей, выбрасывая на отходную кучу всех своих прошлых любовниц. Они ни к чему. Он берёт то сокровенное, что так жадно и ревностно защищал. Он даёт слугам выходной и весь вечер накручивает вокруг своей милой младшей сестрёнки круги, обдавая елейными речами и тихим шёпотом. Он галантен как никогда, он красив и вылизан до сверкающего лоска как никогда. Он искусен и тонок в своём желании заполучить как всегда. С его лживых губ ниспадает за целый вечер улыбка. Из его окровавленных рук не исчезают маленькие доверчивые ладошки. Эйден начинает всё как обычно: с мимолётных поцелуев в своей спальне, не давая Кейтлин даже заподозрить, что что-то не так. Она по-прежнему невесома, как пушинка, на его коленях. И по-прежнему любит всей душой и чистым непорочным сердцем. Эйден надевает Кейтлин снятое с иссохшего пальца матери фамильное обручальное кольцо. Его сестра истинная Кэмбелл. Чистая — во всех смыслах этого слова. И она единственная, кто достойна парного рубинового перстня. Он глава семьи — она женщина его сердца. Всё правильно. И беспрекословно верно. По-другому не может быть. Голос в его голове довольно урчит, а Эйден стаскивает с петель крючки на спинке непозволительно дорогого парчового платья. Он целует её в шею, сгребая в беспорядочный комок длинные юбки. Переходя ту самую грань, на которой в безумии балансировал. Он чувствует, как она слабо пытается остановить его, потому что не понимает, что старший брат от неё хочет. И Эйден улыбается, довольно шепча гортанным сбитым голосом в дрожащие губы, что «всё хорошо». Кейтлин очень красива, и Эйден хочет насладиться ей полностью. Но пока отброшенная обувь, наскоро сброшенные платок и камзол, бережно стянутые юбки и корсет, тонкие шёлковые чулки, панталоны и сорочка, сорванные впопыхах атласные рубашка и брюки — всё это будет их маленьким секретом. Его поцелуи и жаркие касания, её дрожащие руки, его налитые двойным безумием глаза и её всхлипывающие стоны. Эйден нездорово упивается слезами на её глазах и расцветающим алым пятном на белоснежной простыни. Ему всегда нравился красный. Красный — цвет страсти. Цвет боли. Цвет его непринятой обществом любви к родной сестре. Цвет его противостояния всем моральным устоям. Ведь Эйден до чёртиков неправильный. Он шепчет ей в губы жаркими лживыми губами две роковые фразы: «Я сожалею», «Это будет нашим маленьким страшным секретом, моя любимая Кейтлин». Эйден повторяет вторую фразу как в бреду, возвышаясь над задыхающимся лицом с тонкими дрожащими ногами на бёдрах. Он сходит с ума с каждым новым толчком в её послушное тело, с каждым её сбитым полустоном. С каждым вздрагиванием светлых, почти белых, ресниц над кристально голубыми глазами. Такими же, как у него. С каждым колыханием золотистых локонов. Таких же, как у него. Эйден сам не осознаёт, как его трясёт. Кейтлин его сестра, его женщина. Всё правильно. По-другому не может быть. Он сминает до побелевших костяшек белые простыни и откидывает голову, чувствуя, как его сестра сжимается в один тугой комок. Эйден улыбается, искоса бросая взгляд в битое зеркало с венком тигровых лилий на вензеле, и томно прикрывает глаза. Да, теперь его никто не остановит. «Это будет нашим маленьким страшным секретом, моя любимая Кейтлин».       Эйдену двадцать три, а его любимой младшей сестричке восемнадцать. И поместье Кэмбелл в лице прислуги вздыхает с неимоверным облегчением. Их хозяин всё чаще в приподнятом настроении. Он увеличивает им жалование и даже изредка даёт выходной. Эйден и голос в его голове заходятся в нескончаемой эйфории. Брат изучает сестру ночами напролёт, с таким рвением, что может закрыть глаза — и воспроизвести мысленно каждую жилку на её теле. Он целует её ногу от стопы до самого основания, заставляя сладко стонать, прикусывая пальчик, чтобы прислуга не слетелась на слишком откровенные вскрики. Эйдену нравится эта её стеснительная черта. Он забрал её невинность, но Кейтлин так невинной и осталась.       Эйдену двадцать четыре, а его любимой младшей сестричке девятнадцать. И кое-что в их отношениях резко меняется. Кейтлин старательно его избегает, и Эйден, со злостью припечатав её в кресло, выпытывает, в чём же причина. Он стоит застывшим столбом, в уме прокручивая, что да — у него теперь будет ребёнок. Эйден закусывает щёку, сдерживаясь, чтобы недовольно не цыкнуть. Но уже через секунду с натянутой счастливой улыбкой падает к её ногам и целует похолодевшие от волнения руки. В конце концов, разве это не то, о чём он так долго мечтал? Голос в голове говорит: «Нет». А Эйден без толики сожаления делает сестре предложение. Первое, что он должен обеспечить Кейтлин — это покой. Волнения матери плохо сказываются на ребёнке.       Эйдену двадцать четыре, а его любимой младшей сестричке почти двадцать, и он приводит в исполнение свой долго вынашиваемый план. Эйден безжалостно отлавливает и вырезает всех своих слуг: нынешних, прошлых и всех, кто с ними был хоть как-то связан. Для его маленькой авантюры ни одной души, видевшей их взросление, а тем более — рождение, в живых не должно остаться. Это ужасно пугает Кейтлин, но Эйден твердит что «это будет ещё одним их маленьким страшным секретом». Он дарит домашнему врачу и священнику по загородному поместью и выдумывает незамысловатую историю, в которой его сестра — ему не сестра. Он скрепя сердце, убиваемый противоречиями, делает чистую, породистую Кейтлин — дочерью вымышленной кузины своей матери. Благо, по материнской линии родственников, оспоривших бы это, почти не осталось. Кейтлин не понимает, для чего он всё это делает, и впервые эта глупая наивность ужасно его раздражает. Эйден объявляет ошарашенному свету об их помолвке, и недолгими объяснениями сглаживает назревший конфликт. И он безумно доволен, что, когда ведёт свою сестру к алтарю, и они говорят друг другу роковое «да», Кейтлин не слышит ни одного лишнего для неё слова.       Эйдену двадцать пять, а его любимой младшей сестричке двадцать. Он мечется загнанным зверем у двери своей спальни, подначиваемый своим голосом в голове, о том, что его кричащая в родовых муках сестра — сейчас умирает. Он ненавидит этого ещё даже не родившегося выродка всем сердцем, но стоит Эйдену взглянуть в счастливое уставшее лицо и получить на руки неумолкающего ни на секунду младенца — как всё без следа исчезает. Эйден смотрит в такие же, как у него, такие же, как у его сестры, крохотные голубые глаза и неуклюже замирает с выражением глупой счастливой улыбки. Он приносит немногим позже Кейтлин огромный букет жёлтых лилий и с упоением смотрит на новорождённого сына в её руках. Эйден наблюдает эту картину, и как никогда понимает, что готов разверзнуть даже адово пекло ради женщины, подарившей ему наследника.       Эйдену двадцать шесть, а его любимой младшей сестричке двадцать один, и их по праву в шутку называют «одержимыми своим чадом родителями». Эйден и сам не понимает, как из пришедшей немногим позже рождения Вилсона ревности, появилось это маниакальное желание защищать.       Эйдену двадцать семь, а его любимой младшей сестричке двадцать два, и Эйден, глядя на Кейтлин, читающую сказки его точной копии, всё чаще задумывается с голосом в голове о дальнейшем продолжении своего рода. Эйден прижимает всем телом Кейтлин к простыням двуспальной кровати и, целуя в затылок, томно шепчет на ушко о том, что хочет получить от неё ещё один белокурый подарок.       Эйдену двадцать восемь, а его любимой младшей сестричке двадцать три, и он уже просто не может запретить ей покидать поместье. Он слушает восторженное лепетание Кейтлин, сидящей на его коленях, о новой подруге — Кледис — и о том, что Вилсону тоже очень нравится эта «красивая тётя». А вот Эйдену и голосу в его голове, это, конечно же, совершенно не нравится. Особенно эти изучающие карие глаза, смотрящие на него с каждой встречей всё с большим сомнением. Эйден хмурится, смотря из окна своего кабинета на Кейтлин и Кледис в саду. Лишние люди, втирающиеся в доверие к его маленькой наивной сестричке, не сулят ничего хорошего.       Эйдену двадцать девять, а его любимой младшей сестричке двадцать четыре, и его милая Кейтлин переживает ещё одни долгожданные роды. Эйден сияет при слове «дочь» и, кажется, просто задыхается в своём восторге. Он берёт сына на руки и знакомит с новым членом их белокурой семьи, его младшей сестрой, — Анжелиной. А вечером того же дня в тайне от Кейтлин проворачивает махинацию точь в точь как пять лет назад. Чтобы уже у его сына не было никаких проблем с женитьбой.       Эйдену тридцать, а его любимой младшей сестричке двадцать пять, и он всё чаще замечает, что Кейтлин от него отдаляется. Он с голосом в своей голове просто в недоумении. И последний железно точно верно шепчет, кто всему этому виною.       Эйдену тридцать один, а его любимой младшей сестричке двадцать шесть, и он даже не может припомнить, когда так сильно и яростно, до смачной пощёчины, злился на Кейтлин. Да, никогда! Он стоит, приложив горящую руку в отчаянии к закрытым глазам, и тяжело дышит. Он не видит, но чувствует, как его глупая маленькая сестричка, прижав ладонь к щеке, у его ног заходится в беззвучном рыдании. Это просто нонсенс, что кто-то совершенно третий сумел привнести в их семью такой сокрушающий разлад и всё испортить. Эйден скрежещет зубами. Он убьёт эту потаскуху, точно убьёт! Испортить всё, что он так долго и кропотливо выстраивал! Эйден медленно опускается на пол к своей сестре и насильно пытается её утешить. С зарождающейся в ужасающей скорости злостью, понимая, что это первый раз, когда Кейтлин вырывается из его объятий. Эйден шепчет ей на ухо сладкую ересь, пытаясь сгладить привнесённый её подругой ущерб в их отношениях. И его елейные речи приносят успех. В конце концов, Эйден политик. И убедить свою женщину в том, что её обманули, для него не составляет труда. Всё хорошо. В том, что они брат и сестра, муж и жена — нет ничего страшного. Он, действительно искренне, просит у Кейтлин прощения за поднятую руку, и Кейтлин кивает, всё ещё в слезах утыкаясь носом в его плечо. Эйден нежно гладит её по белокурым волосам и что-то шепчет. Его маленькая наивная девочка. Придётся посадить её в ещё тщательнее охраняемую клетку. Эйден вешает на эту клетку замок, с откровенным удовлетворением топя эту идиотку Кледис в садовом фонтане. Ему почему-то совершенно не хочется пачкать об неё руки.       Эйдену тридцать два, а его любимой младшей сестричке двадцать семь, и к облегчению Эйдена, в их семью снова приходит былая идиллия. Кейтлин с головой уходит в заботу и воспитание Анжелины, а Вилсон переходит в полное попечение отца. Вилсон — копия Эйдена — он всё схватывает на лету. И с преувеличенным рвением внимает словам отца о том, что должен заботиться о своей младшей сестрёнке. Вилсон подхватывает на руки Анжелину и знакомит её с цветами в саду, рассказывая об их названиях и вторых именах, переняв у отца его своеобразное хобби. Эйден чувствует тонкие заботливые руки на своих плечах и с довольной улыбкой усаживает сестру на колени. Кейтлин с какой-то странной улыбкой гладит его по волосам и, обняв, прижимается всем телом.       Эйдену тридцать три, а его любимой младшей сестричке двадцать восемь, и Кейтлин, почему-то, совершенно не разделяет далёких взглядов в будущее Эйдена. Он хмурится и повторяет ей в сотый раз, что их дети — это их собственное отражение. Род Кэмбелл должен оставаться чистым. А для этого никто не должен выходить за его пределы.       Эйдену тридцать четыре, а его любимой младшей сестричке двадцать девять, и вновь нарастающее давление между ними ужасно напрягает старшего брата. Кейтлин всё больше и больше становится отрешённой, и никакие вместе проведённые ночи со словами любви не улучшают ситуацию. Эйден нанимает сыну учителей, понимая, что одного гувернёра одарённому мальчику уже недостаточно. И одним вечером Вилсон произносит грандиозную фразу, повергшую Эйдена в настоящий восторг: Вилсон хочет жениться. На своей младшей сестричке. Как папа.       Эйдену тридцать пять, а его любимой младшей сестричке тридцать, и в их поместье происходит второй по счёту грандиозный скандал. Эйден откровенно не понимает, что Кейтлин опять взбрело в голову. Она говорит, что их дети не должны повторять их истории. Что это неправильно. Что она уже смирилась с тем, что он, Эйден, её испортил. Она говорит, говорит, говорит! всё больше провоцируя его агрессию. Кейтлин называет Эйдена своим золотоволосым ангелом и клянётся ему в любви и верности. Она падает к нему в ноги и просит в слезах, обещает сделать всё, о чём он только желает. Но Эйден хочет только чистоты их рода. И, в конце концов, ему надоедает этот цирк. Он сам не понимает, зачем идёт на поводу у голоса в своей голове и угрожает той, кого готов оберегать ценой своей жизни. Эйден запоздало понимает, что несёт околесицу, но уже не в силах остановиться. Он слышит где-то внизу мольбы о прощении, понимая, что вот оно, он снова морально раздавил свою милую Кейтлин. Эйден порывисто опускается к сестре и целует дрожащие губы, сгребая в охапку. Стараясь прижать к себе настолько близко, насколько это вообще возможно. Выбить из неё эту дурь страстными поцелуями и протяжными стонами. Эйден обнимает заснувшую Кейтлин, прижимая к груди, и устремляет холодный чёрствый взгляд в потолок. Голос в его голове навязчиво шепчет: «Может пора сделать так, чтобы Кэмбеллов осталось только трое?»       Эйдену тридцать шесть, а его любимой младшей сестричке тридцать один, а их детям одиннадцать и семь. Голос в голове накручивает Эйдену мантру убийства. Эйден уже не знает, чего хочет больше, оставаясь один на один с Кейтлин в тёплой постели: прижать её к простыням в порыве нахлынувшей страсти или зажать тонкую шею в руках, наблюдая, как её желанные губы распахиваются в смертельной агонии. В ящике его стола уже давно лежит пистолет. Эйден сам не знает, зачем прикупил его в оружейной лавке. Он всегда предпочитал расправляться со своими жертвами при помощи холодных лезвий. Эйден думает, что это потому, что Кейтлин — особенная. Кейтлин — Кэмбелл. Его женщина. Она заслуживает умереть благородно.       Эйдену тридцать шесть, а его любимой младшей сестричке тридцать один. Эйден видит в городе чёрные розы — новый сорт, привезённый из заграницы. Он покупает их, повинуясь своей навязчивой идее, но ещё сидя в карете, смотря на нераскрытые бутоны, понимает, что делает глупость. Ведь чёрные розы знаменуют погибель. Эйден бездумно бросает их на диван в холле и отправляется в кабинет — заниматься делами. Но его мысли настойчиво путает голос, засевший кровавым желанием в голове. В его ящике пистолет, и Эйден сам не понимает, как оружие оказывается у него в руке. А Кейтлин в дверях со злополучным букетом. И Эйден сатанеет. Глупая. Глупая маленькая Кейтлин! Не нужно трогать то, что плохо лежит! На лице его сестры откровенное недоумение, перерастающее с каждой секундой в сковывающий страх. Эйден смотрит на это, почему-то дико сексуальное в эту секунду лицо, через прицел и борется с этим — он понимает это только сейчас — откровенно мешающим голосом! Выстрел. Падающее тело к его ногам. Конец препираниям. И Эйден падает на колени. Его мёртвая женщина у него на руках. Мёртвая сестра, любовь к которой — был весь смысл его жизни. Эйден дрожащей рукой убирает с её прекрасного лица длинные, промокшие в крови, пряди. Её стеклянные — мёртвые — глаза смотрят на него в застывшем ужасе. Эйден нервно смеётся. Это всё шутка, правда? Он же на самом деле не сделал этого, да? Он пылко касается её ещё не остывших губ своими — холодными, ледяными. Но ничего не происходит. И до Эйдена постепенно доходит. Он убил её. Собственноручно. И это было так глупо и бессмысленно!       Эйдену тридцать шесть, а его любимой младшей сестричке… Он долго и эгоистично отказывается устраивать её похороны. А затем на них идти. Для него просто невыносимо видеть её бледное лицо с закрытыми глазами в гробу. На одном из алтарей холодного сырого склепа. Эйден не помнит, как плакали его дети. Как лживо лила слёзы общественность. Он вообще не уверен, что ещё существует. Эйден запирается в их спальне и до рассвета следующего дня не отходит от разбитого зеркала. Он вздрагивает с первыми лучами солнца, понимая, что… ничего. Голос в его голове ушёл, так же внезапно, как и появился в детстве. И что-то в Эйдене перещёлкивает. Он порывисто вскакивает и с криком бьёт зеркало кулаком, уродуя своё отражение с каждым разом всё больше и больше. До тех пор, пока последние кусочки не осыпаются с рамы. Эйден с мечущимся взглядом оседает на пол, зарываясь напряжёнными, как прутья, пальцами в волосы. Он. Всё. Уничтожил.       Вилсону одиннадцать, а его любимой младшей сестричке семь. Мальчик ступает по залитому кровью вперемешку с осколками полу и садится на корточки напротив отца. Вилсон тяжело вздыхает, закрывая мужчине глаза, и забирает пистолет из его руки. Он поворачивается к застывшей на пороге от шока прислуге. Анжелины среди них нет — это хорошо. Вилсон делает шаг, и под его ногой хрустит внушительного размера осколок. Мальчик смотрит вниз на своё изуродованное отражение. И слышит странный голос в своей голове. Который навязчиво шепчет, что, кажется, — теперь Вилсон глава рода Кэмбелл.