things you said

То, что ты сказала в час ночи:       «Иди спать, сладкая». Это был твой единственный ответ мне, говорящей тебе «я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя», пока слова не превратились в бред, но до сих пор имеют для меня то же значение. Они означают больше, чем дружеские утешения. Но ты звучишь так серьезно, а я такая уставшая, поэтому слушаю. (Я слышу, как ты отвечаешь, когда я засыпаю. Ты звучишь так грустно). То, что ты сказала сквозь зубы:       «Иди на свое свидание с Рейнджером Риком, Райли». Ты никогда не была так зла. Я еле могу разобрать слова сквозь скрипящие зубы. Финал твоей речи звучит, как закрытая дверь. Ты, очевидно, плакала, и Лукас не будет возражать, если я отменю свидание из-за тебя. Ты не называла его Лукасом очень долго. (Дверь, которую ты закрыла своими убедительными словами, была полна надежды, но твой голос дрожит и дверь захлопывается). То, что ты сказала слишком тихо:       «Я тоже люблю тебя, ты знаешь». Ты сказала это тогда, когда я шла на следующий урок. Ты не говоришь о нашей комнате, полной слонов, и пытаешься отчаянно быть храброй. Я почти в слезах от грусти и разочарования, потому что я никогда не хотела ничего больше, чем того, чтобы ты была счастлива. Я сказала тебе, что люблю тебя, как только я ушла. (Ты сказала это слишком тихо, и я не обернулась). То, что ты сказала по телефону:       «Мне надо идти, Райли». Ты думаешь, что побег может излечить тебя. Ты думаешь, бегство подавит все чувства, что мы не можем контролировать, потому что неважно, сколько людей в твоей жизни скажут, что любовь — это любовь, ты будешь слышать только то, как твой отец уходит. Спустя столько лет ты — та причина, по которой он ушел. Ты представляешь: Калифорния, завершение наследия Клатербакетов и все еще никакого конца в Нью-Йорке, сбитая, двадцатилетняя, без семьи, с которой можно говорить, в этом вся Майя. (Я нахожу тебя на автобусной остановке в 11 ночи, дрожа в декабрьском холоде. Твоя склонность к уходу становится хуже в праздники). То, что ты не говоришь вовсе:       Все твое искусство кричит: «Я влюблена в Райли Мэттьюз». На стене твоей комнаты висит портрет меня в фиолетовых тонах. Но ты не скажешь этого. Потому что для тебя я — солнце, а ты — луна, и отражения тепла не чувствуются, только существуют. Но я не знаю, как сказать тебе, что мы поменялись местами, и теперь я сижу в твоей тени и в восхищении отражаю твой свет. Так что я продолжаю говорить, что люблю тебя, а ты продолжаешь подавать мне знаки. (Я обеспокоена тем, как твоя красота ослепляет меня. Я не потеряю тебя на пути к звездам). То, что ты сказала под звездами, лежа на траве:       «Интересно, где же Плутон». Плутон здесь, на своей орбите, лежит рядом со мной в лесу. Он подкрадывается сверху нашего арендованного фургона в окно ванной, ибо дверь скрипит, и планета беспокойна. Плутон кажется нам далеко-далеко, но сегодня, несмотря на все выводы, он кажется ближе всех. Сегодня вечером люди видят космос глубже, чем когда-либо, камера получает четкие фотографии Плутона, которые мы когда-либо имели. Здесь, на Земле, я получаю фотографии тебя в цветочной короне под луной. (Я не могу решить, которая является более красивой и обнадеживающей). То, что ты сказала, когда мы ехали:       «Я люблю эту песню!» Ты кричишь и прибавляешь громкость избитой синей магнитоле, которую я получила на свой день рождения. Я за рулем, руки держатся за руль, как за спасательный круг. Нью-Йоркские пробки безумны и это причина, по которой никто здесь не ездит. Или спит. И вот я здесь, в 11 ночи в августе на полуспокойной дороге в Гринвич-Виллидж, пытаюсь довезти тебя ко мне домой после вечеринки с мальчиками. Ты слушаешь «New americana» [прим. переводчика: песня Halsey] и подпеваешь, твоя голова опрокинула назад, и я не должна смотреть на тебя, пока я за рулем, потому что мой инструктор по вождению сказал мне, что, глядя на солнце, оно может ослепить тебя в течение 6 секунд. Я думаю, что я уже была ослеплена с шести лет, когда я впервые посмотрела на тебя. (Я притворяюсь, что не знаю этот альбом, просто позволяю тебе разговаривать об этом твоим прекрасным голосом). То, что ты сказала, когда плакала:       «Я буду в порядке». Снова и снова и снова. (Ничего больше) То, что ты сказала, когда я плакала:       «Я здесь». Снова и снова и снова. (Твои глаза сказали все остальное). То, что ты сказала, что заставило меня чувствовать себя дерьмово:       «Я люблю его». Твои глаза сияют, и он выглядит на чуточку слишком как Лукас. Или как разбитые мечты. Я больше не вижу разницы между людьми и тем, как они заставляют тебя что-то чувствовать. Я не узнаю его имя или возраст, только то, что ты показываешь в искусстве, и что он оставляет позади. (Ты единственная вещь, что я знаю). То, что ты сказала, когда была пьяна:       «Я люблю тебя, Райли Мэттьюз. Давай сбежим и поженимся!» Ты не помнишь этого на утро, щуришься на меня, красивая и еле держащаяся на ногах. На лице Фаркла сочувствие, а Лукас и Зей выглядят напуганными. Я притворяюсь, что не хочу видеть твое сияющее лицо, которое уничтожает мою любовь. (Я думаю, что под моей кожей миллионы ос). То, что ты сказала, когда думала, что я спала:       «Я так боюсь любить тебя. Я сломана, и тебе не нужно резать себя о мои острые края». Я продолжаю притворяться спящей. Шрамы от твоих острых краев на моей ладони невидимы для тебя, но я вижу их. Я не боюсь крови в любви. (Я буду истекать кровью для тебя, и мне интересно, разрушены ли мы в некоторой степени или нет). То, что ты сказала, за столом на кухне:       «Я не хорошая, и ты любишь это». Папа сделал еще одно замечание по поводу наших неприятностей за завтраком. Твоя улыбка, твоя самодовольная улыбка, и рука, покоящая на моем плече. Я говорю «Конечно, я люблю тебя» и ты сияешь, словно солнце, которым ты и являешься. Если мои родители видят любовь любовь любовь боль боль боль в моих глазах, то папа не показывает этого. Думаю, мама вздрагивает от этой мысли, она всегда была наблюдательна. (Я не знаю, как объяснить, что ты худшая проблема, в которую я попадала, и мне даже не нужна помощь). То, что ты сказала, после того, как поцеловала меня:       «П-прости. Я должна уйти» Ты выскользнула в окно еще до того, как я могла что-либо сказать. Моя голова кружится, и я могу думать только о том, что ты на вкус как ванильная помада. Я никогда не хотела ничего больше, чем поцеловать тебя еще раз. Я выползаю из окна после тебя. Я замечаю, что на улице опять холодно, и я думаю, что тебе нравится бежать в такой мороз. (Когда я нашла тебя в парке, мы обе были с синими губами и красными щеками. Я никогда не видела тебя более свободной). То, что ты сказала, когда между нами было слишком много миль:       «Я просто брошу колледж и вечно буду жить за твой счет». Ты говоришь это трескучим голосом по фейстайму в ночь вторника. Прошло три месяца и четыре часа — это слишком большой барьер для людей которые привыкли быть неразлучны. Необычные арт-коллежи недостаточно заманчивы, чтобы ты там оставалась, а интеллигенция — слишком для меня. Мы проведем остаток ночи, мечтая сбежать вместе. (Это то, как я провожу большую часть своего времени). То, что ты сказала, когда между нами не было пространства:       «Ох боже, ты собираешься убить меня». Пару сантиметров между нами, и ты говоришь это с придыханием между нашими поцелуями. Все, что я вижу — это твои волосы, и все, что я слышу — это твой голос, и все, что я чувствую — это ты, дом и цитрусовые духи. Ты полностью захватила все мои чувства, и мы хорошие. Мы более, чем хорошие. Мы боги, бесшабашные, дикие и бессмертные. (Мы напротив стены в моей детской спальне). То, что ты сказала, но я бы хотела, чтобы ты этого не говорила:       «Мы правда не можем убежать, тыковка». Я так хочу этого. Все это слишком, и я продолжаю видеть все в твоих глазах, когда ты говоришь о людях из твоего класса. Я сделала ошибку, восхищаясь любовью, и мне нужно уйти. Я не могу уйти от этого, и ты напоминаешь мне, что нам нужно получить диплом, и ты не можешь помочь с тем, от чего ты убегаешь. (Это самая страшная смена ролей, что была у нас в этом месяце). То, что ты сказала, когда была напугана:       «Мы никогда не должны были делать это» Это, как я знаю, говорит страх. Мы облажались во многом, но я знаю, что мы никогда не будем сожалеть. Твой отец вернулся снова, и ты боишься, потому что думаешь, что я хочу, чтобы ты простила его, как я сделала, когда мы были молоды. Но я не ожидала ничего подобного от тебя. Я просто хотела, чтобы ты была счастлива. Я не знаю, как сказать все это, поэтому я просто хватаю тебя за руку. (Мы входим в ураган, держась за руки и выходим, держась за руки, и это — самое главное). То, что ты сказала, когда мы были счастливее, чем когда-либо:       «Ты золотце, Райли Мэттьюз. Ты слышишь меня? Золотце» Мы устроили пикник, и солнце заходит за камень в парке. Этот день был похож на кино, и я в красном клетчатом платье. Мои ноги болтаются с валуна, нагретого солнцем. Солнце прекрасно задевает мое лицо, и моя голова откидывается назад от смеха. Я знаю только это, потому что эскиз меня, который ты нарисовала в тот день превратился в картину, выигравшая награду в местном арт-конкурсе. (Я могла бы описать все в мельчайших подробностях, но я все еще ищу слова). То, что ты сказала, и что не было предназначено для моего слуха:       «Я не знаю, могу ли сделать это, Фаркл». Ты разговаривала по телефону будто бы часами, и я старалась так сильно, чтобы остаться в другой комнате. Мы спорили, кажется, годами. Это все, что я слышала перед тем, как выйти прогуляться. Там холодно и снежно, но свежий воздух очищает разум. (Но не мой. Я трачу его, молясь, что ты говорила не о нас). То, что ты сказала, когда мы были на вершине мира:       «Я никогда не спущусь вниз!» Мы находимся на какой-то горе в Греции, чье название я не могу произнести. Мы, наконец, путешествуем автостопом по Европе, как и обещали. Ты стоишь на краю горы, раскинув руки к небу. Твои волосы раздувает на ветру, и твой рюкзак, который свисает с твоего плеча, выглядит изношенным. Наш гид посмеивается над твоими шалостями. Ты выглядишь такой свободной, беззаботной и процветающей. Это самая красивая картина, что я когда-либо видела. (Я скажу это в тысячный раз за эту поездку, но как бы я хотела быть художником. Может тогда ты полюбишь себя так же, как люблю тебя я, но сейчас я буду довольствоваться тем, что фотографирую тебя на полароид). То, что ты сказала, когда все закончилось:       «Мы никогда не были хороши друг для друга. Ты слышишь меня, Райли? Ты не можешь жить в изречениях. Снимки моментов не жизнь, это смертный приговор. Мы были увлечены и влюблены, но также мы — это бомба замедленного действия. Не прячь это от себя. Не скрывай тот факт, что ты подошла слишком близко, чтобы видеть все то, что происходит перед тобой. Это значит, что ты еще ею являешься. Живи жизнью, которую ты заслуживаешь, но не такой. Как те заметки в прошлом. Я все еще твой лучший друг. И я говорю тебе, что это все еще твой мир. Все еще наш мир.» Я пытаюсь слушать. Слушать твои советы. Чтобы покорять мир. Все будет хорошо. Я скучаю по тебе даже тогда, когда ты близко. Но я учусь и это самое главное. Не так ли? Не так ли? (Меня съедает изнутри и снаружи, это меня гложет и заставляет неметь, но это все, о чем я могу просить. Прощай, Майя Харт. Прощай, моё сердце. [прим. переводчика: игра слов Hart = Heart])