Ломка.

      Названия города я не помнил. Знал наверняка только то, что ехать до него около 4 часов. К сожалению, пришлось осесть там, иначе мы отправляли себя либо прямиком в психушку, наркодиспансер или, уж на худой конец, полицию, либо на верную смерть. Дальше рассказывать бы было и нечего... Если бы не случай, произошедший год назад, после моего шестнадцатилетия.       После приезда более-менее привыкнув, обосновавшись, мы заселились в однокомнатную квартиру, которую сняли у какой-то бабули. Да, шататься по улицам, прятаться и скрываться надоело, но, кажется, лучше так бы и было. Квартирка, кстати, была очень даже симпатичная: стены оклеены в светло-розовые с цветками обоями, но уже на славу прокоптившиеся, и имеющие выраженный темно-серый оттенок, который оттенялся на фоне ярких картин, в блестящих позолоченных рамах, - невероятные пейзажи, на которых изображались леса, реки, горы, во время зимы, лета или осени. Часто мой взгляд задерживался именно на содержании их, и представлялось на мгновение, что я там, где-то далеко в тех лесах, глубоко в толще воды тех рек, высоко на склонах тех гор.. Там не было проблем, лишь чистый, свежий воздух, который выгонял скопившуюся копоть из моих легких. Наверное, даже мне хотелось бы жить там. Там, где мне не хотелось бы быть зависимым от каких-то глупостей, а лишь от природы. От безмолвной, но умеющей слушать, щедро дарящей свои плоды, без желания забрать что-то у тебя. И мысли мои всегда одинаково прерывал Антон бессмысленной фразой, с очень глупым, без мыслей, лицом. Он и сам понимал это. И даже часто говорил, что ощущает себя овощем, который имеет одни лишь тактильные желания - колоть и, соответственно, чувствовать боль, каждой клеткой провожать острие иглы, впускать ее под кожу, и понимать, как растекается жидкость внутри вены, обжигая, заглатывать таблетку - чувствовать ее путь в глотке, и пищеводе, нюхать порошок - каждой частью слизистой следовать за крупинками, и молча принимать жжение в носу. Мы стали жить, как по сценарию, и потому я, как всегда, поворачивался к нему, и говорил: - Посмотри на эти картины, неужели ты не хотел бы оказаться внутри них? - Нет, - постоянно слышалось мне справа, от окна. Потом мы переставали говорить, и до вечера сидели, изредка прося кого-то о новой дозе.       Однажды, мне это надоело, и я вспомнил нас год назад. Напомнил об этом и Колосову. Припомнил ему случай с маркой. Парень немного оживился, улыбнулся мне полу беззубым ртом, и взглянул стеклянными потемневшими глазами изучающе. - Давай попробуем, - хрипло произнес он. Я, в свою очередь, на секунду задержался, разглядывая старого друга. Он так изменился, и мне хотелось плакать, глядя на него. Это как когда твой супруг вдруг меняется после свадьбы, словно его подменили. И здесь так же. Вместо худенького, но мускулистого голубоглазого брюнета, я видел скелет, обтянутый кожей, с тусклыми темными глазами без жизни, под которыми были уже не синяки, а черные въевшиеся тени, под кожей бились реки капилляров и вен, пульсацию которых можно было смотреть издалека, волосы его посерели, а лицо, да и он сам, осунулось и покрылось язвам. Смотреть было больно, да и наводило на мысль что сам я такой же. Через какое-то время я протянул ему на ладони марку.       - Стой! Что ты творишь, придурок! - этот крик слышал целый двор, наверняка. Я держал руки Антона. Он поднял на меня глаза, хищно улыбнулся, вывернулся, словно змея, и через мгновение упал замертво. Я сел рядом и зарыдал. Зарыдал, как маленький мальчик. Я бил его по щекам, кричал, но когда понял, что ничего не помогает, уткнулся в его грудь, которая будто провалилась под моей головой. - Антон.. Прости меня. Прости ! Но он, скорее всего, не простил меня. Ни тогда, ни сейчас, и никогда больше.       Сам я сообразил только потом, когда тщательно и долго подумал.. После действия ЛСД Колосов сначала долго улыбался, а потом глянул на меня почти черными, с тонкой голубоватой обводкой радужки вокруг, глазами. Резко вскочил, подошел ко мне, немного покрутился рядом, и долго - долго смотрел в глаза.. Но вдруг, словно сам черт его дернул, схватил нож со стола, и замахнулся. Тогда я успел схватить его. А потом.. Потом, когда он выскользнул из моих рук, я уже не знал, что он сделает, и не успел. Нож вошел в него, как в масло, а он пал, без крика, без тени сомнения или сожаления в глазах, с легкой ухмылкой на лице, которая не показывала его отсутствие нескольких зубов, и ничуть не портила.       Тогда я несколько дней просидел с его телом, боясь шевелиться. Мне было поистине страшно, но я не мог его бросить. Мне было горько, но я не мог отвернуться из-за стыда. Из-за меня он умер, и я решил, что на этой земле и для такого как я места не найдется. Сидя рядом с покойником, я взмахнул ножом, целясь в запястье, но на секунду замер, едва мой слух уловил скрип входной двери.       Когда эта бабушка-хозяйка зашла, она очень странно глянула на меня, потом на тело. Молчаливо ушла в другую комнату, и лишь там я услышал ее голос. Она звонила в полицию, тут уж и думать нечего. Я не боялся, мне не было жаль своей жизни, лишь по прежнему стыд прожигал меня. Стыд, и отчаяние, которое подступало к горлу неприятным комком, напоминая о муках, какие придется терпеть на себе.       Я и правда не помню, как все началось.. Хоть это было так недавно.. 3 года - не так уж и срок. И понимаю прекрасно, что я никогда не улыбнусь над своими детскими воспоминаниями, если доживу до старости. Понимаю, что не окажусь внутри тех картин из квартиры той бабушки.. Я вообще ничего не увижу, кроме маленького решетчатого окошко, которое и напомнило мне о том, что я и правда в клетке. Еще с того времени, как переехал. Еще с четырнадцати лет. Даже нет.. Я с рождения в клетке. И знаете, почему становятся наркоманами? Потому что хотят выбраться из нее, сломать ее толстые прутья, и показать, на что способны.. Но вот только не всегда выходит так, что не нагоняет новая клетка, либо гроб. Мало кто похвастается своей независимостью.. А те, кто похвастается - лишь лжецы, которые просто еще не поняли, в чем их зависимость..