Ошибка.

«Дело дрянь». Кларк бежит. Спотыкается – в лучших традициях жанра – падая коленями в хлюпающую ледяную грязь, и снова бежит, чувствуя, как больно хлещут по ногам высокие тугие стебли степной травы и лихорадочно пляшет из стороны в сторону зажатый в правой руке кованый железный фонарь. Три стекла из четырех закрашены черным, и лишь одно, с ладонь размером, скудно светит вперед, выхватывая то шевеление крон деревьев (в безветренную-то ночь!), то мелькнувший в овраге погребальный саван, то кожистое крыло летучей мыши, что то и дело с пронзительным писком пикирует над ее головой, задевая когтистыми лапками волосы. Это, конечно же, не настоящая летучая мышь, а вот Кларк Гриффин – совершенно точно настоящая дура, не послушавшая разумных доводов отца Кейна и возомнившая о себе невесть что. Дура, решившая, что подготовлена достаточно хорошо, чтобы сунуться в логово вампиров в одиночку. * В старой церкви на отшибе было темно и сыро. Несмотря на стоящий на дворе жаркий летний полдень, солнце будто специально отказывалось дарить свои теплые лучи этому когда-то благословенному святому месту, застревая в переломанных балках крыши и холодном бетоне полуразрушенных стен. Где-то в глубине здания тихо капало; вчерашняя дождевая вода, должно быть, собралась в углублениях наверху и наконец-то перелилась через край, разбиваясь с большой высоты об пол. «Плохая идея. Очень плохая идея», – стучит в висках Гриффин в такт срывающейся вниз воде, но блондинка гонит эти мысли прочь. Уже не то место и не то время, чтобы повернуть назад, хотя любой из учеников или подмастерьев охотников скажет, что прийти сюда равносильно самоубийству. – Ты сможешь, Кларк, – шепчет себе под нос девушка, медленно ступая по хрусткому гравию, – ты должна. Но должна ли она? Получится ли у нее? Равноценно ли отдать свою собственную жизнь в обмен на шесть десятков чужих, ей даже не знакомых? Справедливо ли, благородно ли ее желание, или просто взращенное матерью с самого детства чувство ответственности за всех вокруг толкнуло ее на столь глупый шаг? Взбунтоваться, услышав слова – «не в наших силах помочь жителям этой деревни» – наставника, но согласно кивнуть вместе с остальными, в голове уже продумывая свой собственный план? Гриффин не знает и, на самом деле, не очень хочет об этом задумываться. Она уже здесь и, как доподлинно известно – не одна. Дети ночи, как умеют, тоже тянутся к Богу, хоть он и отвергает их всем нутром. В них не осталось веры, не осталось жизни, кровь их мертва, кости гнилы, одежда их – погребальный саван, а на шею больше не повесишь крест. Мертвые должны лежать в земле. Эти мертвые там не лежат. Эти мертвые таятся в тени подземелий и башнях колоколен и дремлют без сновидений до тех пор, пока солнце не скрывается неспешно за горизонтом, отдавая бразды правления в руки тьме. Эти мертвые просыпаются, когда засыпает мир, и выходят на охоту, чтобы рвать тела и жадно пить, захлебываясь, чужую алую кровь, а после – вновь вернуться под око Божие и заснуть крепким спокойным сном, чтобы проснуться уже на следующую ночь. Эти мертвые – носферату, нежить, вампиры, называйте, как угодно, и воцерковленное место на эту деревню всего одно. Кларк покрепче сжимает в руках окропленный святой водой осиновый кол и, отчетливо слыша за растрескивающейся от времени стеной отчего-то участившееся кап-кап-кап, толкает ведущие в главный зал двери. * Поначалу Гриффин думает, что там никого нет и разочарование колет под ложечкой; поход ее – напрасен, а цель – недостижима, но потом она все-таки видит и, бога ради, лучше бы здесь действительно не было никого и вырвите ей кто-нибудь ее глаза. То, что царствует ночью, никогда не прячется на виду. Желтеющие в полумраке углов остовы крупных, нечеловеческих костей оплетены паутиной, как коконами, присыпаны пеплом, навалены друг на друга так, что не поймешь, не сосчитаешь, и их настолько, непередаваемо много в этой огромной многогранной комнате, среди трухлявого дерева длинных скамей и затертого красного бархата алтарной дорожки, где пахнет пылью и отчаянием, что сердце девушки готово выскочить из груди. Здесь – далеко не маленькая, привычная стая все еще условно живых усопших, и десятки медленно, но верно перерастают в сотни пока еще спящих тел. Здесь – это логово целого клана по воле случая или жестокой насмешкой судьбы выбрало себе усыпальницу в этой заброшенной людьми и Богом церкви, и чтобы победить их, не хватит умений и навыков всех охотников, чей клан гораздо малочисленнее, нежели клан носферату. «Не в наших силах помочь жителям этой деревни», – гласом истины звучат в голове Кларк слова ее наставника, и впервые она слышит в них не безразличие к чужой судьбе, а безграничное отчаяние. Теперь это отчаяние захлестывает с головой и ее. Гриффин пришла сюда за славой и благодарностью, тщательно прикрываемыми полотном благородных мотивов. Гриффин пришла сюда одна. Гриффин совершила огромнейшую, непоправимую ошибку, что с легкой руки мироздания может стать последней в ее жизни. Гриффин, вполне возможно, отсюда уже не уйдет. Кап-кап-кап – снова разрывает неестественную тишину неугомонная капель, и что-то холодное мажет по щеке, когда зачарованная, ошарашенная, испуганная увиденным блондинка механически делает шаг вперед, неотрывно глядя перед собой. «Проклятый дождь», – отстраненно думает охотница, стирая пальцами мокрый след, и на подушечках остается красное и пахнущее ржавым железом, а под ногами хлюпает. Дождь бывает красным только в Библии. Законы библейские не действует более на этой земле. Кларк смотрит наверх. И кричит. Месиво из плоти и перекрученных костей распято над сводами церкви, прибито к местами дырявому потолку паутиной – точь-в-точь такой же, что обвивает тела носферату – и слизью. Это месиво было когда-то человеком. Мужчиной. Теперь этот мужчина лишь полуночная трапеза для гниющей душой нежити, и лицо его – искаженная в агонии маска, и глаза его повернуты внутрь себя, и ребра его – раскрытая чаша, безобразный цветок, из которого свешиваются петлями, блестя, сизые трубки кишок и едва заметно трепещущее сердце. Мужчина этот – все еще жив, и его сиплое, тихое дыхание, невесть как не коснувшееся ее ушей раньше, обволакивает и сжимает неумолимо клешнями безграничного ужаса, и кровь его капает сейчас на ее лицо и одежду, да только чем ему уже помочь? Охотница – что больше маленькая девочка сейчас, а не воитель – отступает, роняя из дрожащей руки бесполезный ныне кол. Назад, назад, еще назад, к дверям и солнцу, к людям, к жизни, но каблук цепляется за впадину в полу, опрокидывая ее спиной – на острый гравий, а головой – на тупые камни, и один из них взрывает жгучей болью левый висок. Свет перед глазами Гриффин меркнет. * Свет меркнет. Кларк приходит в себя, когда багровый диск солнца сливается с землей, погружая мир в тень, а ее – в почти животную панику. Блондинка, шатаясь на слабых еще ногах, кидается к выходу, спиной чувствуя, как опадает со скелетов паутина и наливается загробной мистической силой нарастающая стремительно плоть. В тот момент, когда она ступает за поросший мхом порог и зачем-то оглядывается, первое из пробудившихся существ ночи распахивает свои глаза и обнажает клыки. Гриффин прошибает холодный пот. Надо бежать. * Кларк бежит. Контуры храма Господня теряются далеко позади, мерцая покосившимся крестом на главной башне. Бескрайнее поле тянется вперед, покуда хватает взора, а по нему стелется покрывалом густой молочно-белый туман. В этом тумане девушке не скрыться, но вот вампирам – вполне; их фигуры, пригибаясь, шмыгают в дымке, и угрожающее, почти змеиное шипение с каждой секундой становится все ближе и ближе. В одном из неглубоких оврагов охотница зажигает висящий на поясе фонарь. И делает это крайне вовремя: справа к ней уже тянутся серые морщинистые руки носферату, что подобрался непозволительно близко благодаря тьме. Гриффин отскакивает в сторону и бросается вверх по глиняному склону, на ходу нащупывая перевязь с узкими метательными лезвиями на бедре. Она бросает их не глядя – одно, второе, третье, и если первые два свистят мимо преследующего ее мертвеца, то последнее вонзается ровно промеж безжизненных черных глаз. Лобная кость глухо хрустит и впускает освященный смертоносный металл в мозг; существо издает протяжный отчаянный крик и заваливается набок, растекаясь омерзительно воняющей пеной. «Минус один», – ликует Кларк, пока не понимает, что этот крик сдал ее местоположение с потрохами. Над головой захлопала крыльями крупная летучая мышь. Настоящие летучие мыши никогда не покидают обжитый лес. Блондинка замахивается зажатым в кулаке четвертым лезвием, и животное тут же поднимается как можно выше, выдавая себя. – Тварь кровососущая, – зло шипит Гриффин и снова пускается в бегство. Но может быть, ей все-таки повезет? * Кларк не повезло. Когда погоня отстает, что кажется едва ли не чудом, охотница замедляет шаг и обреченно оглядывается. Она не знает, что это за место, не узнает его, и даже приблизительно не может сказать, в какой стороне расположена деревня, в то время как ночь становится все темнее, туман поднимается все выше, а свеча в фонаре оплавляется больше, чем наполовину. Дальше девушка идет наугад. Налево, прямо, направо и опять налево, минуя запрятанные в траве булыжники и не выкорчеванные пни со вздыбленными, выступающими из-под земли сухими корнями – попав в такой капкан, выбраться будет нелегко, и нужно быть настороже. Природа вокруг спокойна и в меру голосиста: в подлеске ухает сонный филин, под ногами нестройно стрекочут кузнечики, пищит в пасти дикой лисицы ставшая добычей полевая мышь. Кларк Гриффин теперь тоже добыча, просто хищники для нее гораздо крупнее и свирепее, и ее еще не поймали. Блондинка надеется, что и не поймают. Пути Господни воистину неисповедимы. * Она выходит на кладбище. Волшебным образом вдруг осевший вниз туман открывает взгляду надгробья, склепы и кресты, и охотница с трудом подавляет в себе желание засмеяться – она убежала от мертвецов к мертвецам, только эти, похоже, вставать не собираются, и отведать ее плоти не желают. Но убежала ли?.. Приглушенное рычание раздается из-за ближайшей к ней могилы, и от него, сердито каркая, взмывает сидящий на статуе неподалеку угрюмый ворон. Гриффин опускает к своим ногам фонарь и инстинктивно хватается за нож, готовясь отразить атаку. Атаки не следует. Но к рычанию вампира немедля присоединяется еще один, и еще, и еще, и голоса их сливаются в единый грозный рев, способный призвать из Преисподней самого дьявола. Эта нежить призывает вовсе не дьявола, а когда Кларк понимает, кого именно, бешено колотящееся доселе сердце пропускает удар. Носферату, в действительности, и не охотились на нее; они лишь умело заманивали ее в ловушку. Заманивали, чтобы отдать своей Хозяйке. * Отец Кейн всегда говорил, что безвыходных ситуаций не бывает. Кларк ищет свою возможность спастись так отчаянно, как не искала никогда до этого возможность спасти других. Ее оружие все еще при ней: и запрятанные за поясом осиновые колья, и постукивающие по бедру при каждом движении метательные лезвия – без трех штук неполный комплект, – и булькающая во фляжке святая вода, и примотанный к запястью грубыми нитями крест. Всего перечисленного с лихвой бы хватило на предполагаемый десяток вампиров, но сейчас это – жалкие крохи, капля в море, и охотница уверена – там, за полосой стремительно угасающего света фонаря, мертвецов неизмеримо больше. Блондинка делает осторожный шаг вперед. В ночи глухо заворчало, зашипело, заскреблось… и тоже отступило на шаг, чтобы приблизиться сзади. Гриффин мысленно чертыхается – ее взяли в кольцо, разомкнет которое лишь приказ Хозяйки или ее собственная бесславная погибель. Внутренний голос услужливо-сочувствующе шепчет, что смерть – тоже выход. * О приходе Хозяйки Кларк узнает задолго до ее появления в поле зрения: носферату замолкают так резко и неожиданно, что она поначалу даже думает, что попросту оглохла от их беспрерывного воя, что на самом деле и не вой, а зов. И несмотря на то, что это, кажется, конец, девушка находит в себе силы усмехнуться. Повадки у нежити не сильно отличаются от повадок звериных. Младшие зовут на трапезу старших, дети – мать, а новорожденные вампиры – вампиров древних. Гриффин трапезой быть не желает, и за каждый кусочек своей плоти и глоток крови она будет биться до последнего. Гриффин помнит – если сумеешь уничтожить Хозяйку, уничтожишь и весь ее клан. У Гриффин получится, должно получиться, и попытка всего одна. Гриффин обхватывает вспотевшей ладонью закаленную сталь узкого клинка и оборачивается, заслышав за спиной легкие частые шаги. – Здравствуй, Кларк. * – Здравствуй, Кларк. Обращение предсказуемо выбивает из колеи, с силой ударяя под дых и срывая настрой и, наверное, именно на такой эффект и был расчет. – Откуда ты… «…знаешь мое имя?» – застревает в горле охотницы окончание вопроса, когда ясные голубые глаза встречаются с пустыми зелеными, похожими на выцветшее бутылочное стекло. Девушка, стоящая напротив, слишком красива для усопшего. Она немногим выше и немногим старше, и оттого совсем не выглядит Хозяйкой в этом царстве мертвых. У нее непослушная грива густых темных волос, приятно-смуглая, даже после смерти, кожа – хотя на крестьянку она похожа еще меньше, чем на основательницу клана живых мертвецов – и тонкая кость: и плавный изгиб ключиц, и хрупкость музыкальных пальцев, и аристократическая возвышенность скул. С таким лицом и телом на роду написано носить шелк и бархат, пить терпкое вино на приемах у знатных особ и, лениво обмахиваясь веером, выбирать, кого из поклонников осчастливить танцем. Возможно, при жизни все обстояло именно так. После смерти же кровь пьянит сильнее любого вина, похоронное черное платье льнет к босым ногам, в танцах и приемах больше нет нужды, а потенциальные поклонники рассматриваются лишь в качестве обеда. Как, впрочем, и Гриффин сейчас. – Врагов своих знай в лицо, – нараспев тянет вампирша, и ее яркие полные губы изгибаются в намеке на улыбку, – я бы не привела моих детей на новое место, не выяснив, что – и кто – нас там ожидает, Кларк Гриффин из рода охотников. «Моих детей». Блондинку передергивает. Омерзительно, неестественно, богопротивно приравнивать перерождение мертвых к рождению живых и ловить слепое обожание в ответ. Изувеченная материнская суть, данная свыше и перегнившая в гробу, искаженное понятие заботы – вот они, ее враги. Враги, знающие ее в лицо. Своего главного врага Кларк совсем не знает и, видимо, отголоски этих размышлений читаются на ее лице, ведь темноволосая улыбается снова: – Меня зовут Лекса. – А мне плевать. Из темноты загудело низко и страшно, возмущенное непочтительной интонацией Гриффин. «Словно свора собак», – фыркает та, перехватывая поудобнее оружие; сейчас самое время спустить диких голодных псов с поводка и покончить с этим затянувшимся фарсом. Но Хозяйка – Лекса – удивляет ее во второй раз. Она в повелительном жесте вскидывает ладонь вверх, на несколько секунд задерживая ее в воздухе – охотница успевает углядеть блеснувший золотом тонкий ободок обручального кольца на безымянном пальце, – и наступает тишина. – Не вмешивайтесь, – почти ласково приказывает-говорит вампирша, и потом обращается уже к Кларк: – Признаться, мы ждали многих из вас в эту ночь. Но пришла лишь ты, а мои дети очень голодны. И, боюсь, как бы аппетитно ты не выглядела, тебя не хватит на всех. Поэтому… могу ли испить тебя только я одна? «Она всерьез спрашивает разрешения?». – Подавишься, – хмуро предупреждает блондинка, – и, надеюсь, умрешь. Окончательно. Лекса хихикает, совсем по-девичьи и немного кокетливо, будто Гриффин рассказала ей смешную шутку, а не предсказала возможный исход их встречи. Исход – в любом случае чья-то смерть. Охотница заступает за мраморное надгробье некоего Дж. Мориарти и швыряет истомившееся в ожидании лезвие, начиная сражение. * Первой приходит в движение Лекса. Она неуловимо сдвигается с траектории летящего в ее сторону оружия и оказывается почти вплотную к Кларк. Ладони той уже не пусты и хорошо заточенный осиновый кол, со свистом разрезая воздух, метит в грудь темноволосой, но короткий хлесткий удар по запястью простреливает болью до самого локтя и заставляет разжать пальцы. И тогда Гриффин бьет ногой: каблук с силой вонзается в коленную чашечку, разбивая ее надвое и выворачивая стройную загорелую ногу вампирши под невозможным углом. Мертвая, оскалив зубы, отшатывается, едва не падая. Охотница знает – это только что спасло ей жизнь. Она не успела бы вытащить новое оружие; нежить в разы сильнее, быстрее и свирепее в битве, и выстоять в ближнем бою возможно лишь один на один. Хорошо, что у нее есть вещи и для дальних дистанций. До краев полная святой водой фляжка открывается легко. Кларк размахивается – по дуге, чтобы увеличить радиус поражения, – и мерцающая в лунном свете жидкость распадается в полете на длинные крупные капли. Часть попадает на временно скованную в перемещении Лексу и места, где вода соприкасается с открытой кожей, краснеют и вздуваются волдырями; часть – летит за нее, в черноту ночи, и пронзительные разъяренные визги невидимых наблюдателей сами за себя говорят, что охотница не промазала. – Не лезть! – теперь темноволосая не смеется. Она обхватывает поврежденное колено обеими руками и резко дергает в сторону, с оглушительным хрустом возвращая кость на место. Гриффин вновь заходит за надгробье, создавая иллюзию безопасности и выигрывая время, чтобы достать из-за пояса очередной кол и обдумать сложившуюся ситуацию. Лекса только что несказанно помогла ей, и было ли дело в гордыне или чем другом, но ее желание разобраться с охотницей лично играет последней на руку: шансы выжить в схватке с Хозяйкой значительно повышаются, если под ногами не путается выводок ее «детей». Хотя, конечно, ничто не мешает вампирше передумать и сказать детишкам «фас». А уж они будут только рады угодить своей мамочке. Кларк ловит на себе взгляд темноволосой – ненависти в этих некогда пустых глазах через край – и широко улыбается: – Продолжим? Мертвой приглашение и не требуется. Она срывается с места подобно урагану, отращивая когти и выпуская клыки, и только долгие тренировки с наставником позволяют блондинке увернуться. Не без потерь – левое плечо расцвечивают три неглубокие раны, в сущности, обычные царапины, но выступившая из них кровь не сулит ничего хорошего; носферату взрываются ликующим щелканьем зубов, и это плотоядное скрежетание одновременно и гимн почестей для Хозяйки, и заупокойная песнь для охотницы. – Продолжим? – возвращает вопрос вновь стоящая напротив – и когда только успела? – Лекса, демонстративно проводя языком по своим пальцам и слизывая с них чужую кровь, – очень вкусно. Можно мне еще? – Пойди и возьми, – огрызается девушка, занимая стойку. А потом сгибается от мощного удара кулаком в живот и опускается на колени на промерзшую твердую землю. – С превеликим удовольствием, – мурлычет нависающая над ней мертвая, и ее горло впервые оказывается так близко. Гриффин вбивает все еще находящийся в ее руках кол в босую стопу и вместе с петлей срывает с перевязи метательное лезвие. Поворачивает его острием вверх… и загоняет под подбородок вампирши, чиркая о челюсть. Лекса не отступает. Лекса не кричит. Лекса смотрит – невыносимо-долго, но уже не так ненавидяще, и по ней не скажешь, что ей есть дело до торчащего в черепе освященного металла. Она вынимает его – небрежно, двумя пальцами; а затем проделывает то же самое с бесполезной осиновой деревяшкой и брезгливо отбрасывает оба предмета куда-то вбок. И изящно присаживается на корточки перед побелевшим лицом Кларк. – А ты отчаянная. Люблю таких. Отчаяние, пожалуй, теперь действительно второе имя Гриффин. С ней… не то, что играли в «кошки-мышки» или поддавки, но развлечения здесь было больше, чем битвы. Кларк проиграла, недооценив врага уже трижды, и зеленые глаза в обрамлении густых ресниц завораживают и лишают воли, заставляя запрокинуть голову и забрать растрепанные светлые волосы на одну сторону. Лекса утыкается носом в ее шею, туда, где часто-часто бьется голубая жилка, но дыхание не касается кожи. То, что давно мертво, дышать и не способно – легкие иссохли и превратились в пыль десятилетия назад. Но вот испытывать жажду – вполне. Вампирша погружает клыки в ее плоть – медленно, очень медленно, словно стараясь причинить как можно больше страданий и всем телом чувствуя неровный ритм сердца и стремительный ток крови охотницы – и делает первый глоток, растекающийся на языке невыносимой сладостью. Кларк Гриффин божественна на вкус. Она и мёд, и вино, и варенье из роз, и манна небесная и сама суть наслаждения. Лекса хочет вгрызться в нее зубами и осушить досуха здесь и сейчас. Лекса хочет растянуть удовольствие, отпивая по чуть-чуть каждый вечер на протяжении вечности. У ее жертвы свое мнение на этот счет и пара козырей в рукаве. Точнее – всего один козырь, но и он окупает себя с лихвой, когда не без труда прогнавшая из головы наведенный дурман охотница вспоминает о кресте на запястье и с силой прижимает его к щеке темноволосой. Кладбище сотрясает дикий, нечеловеческий крик. В воздухе пахнет паленым мясом. Вампирша отталкивает девушку от себя, и ее клыки, покидающие шею, режут болью и раздирают тонкую кожу. Но больно теперь не только Гриффин. Лицо Лексы обезображено: вся левая сторона выглядит так, будто на него плеснули раскаленным маслом, и пузырящаяся по краям рана истекает чем-то густым и желтым. Глаза мертвой говорят – «я заставлю тебя испытать то же самое». Глаза мертвой обещают мучительную смерть. Глаза мертвой еще никогда не были такими живыми. Кларк, все так же полулежа на спине, пытается отползти, но ноги больше не держат, а мышцы – не слушаются; слишком много потрачено сил и слишком много потеряно крови. А затем ладонь темноволосой смыкается стальным капканом на ее щиколотке и тянет назад. Вампирша оседлывает ее бедра, крепко сжимая их с обеих сторон коленями, и склоняется низко-низко, так, что их носы почти соприкасаются. Вблизи рана на лице Лексы – благодаря регенерации уже начинающая зарастать – оказывается еще отвратительнее, и тошнота подкатывает к горлу горьким комком. – Что, не нравится? – издевательски-участливо интересуется девушка и впечатывает затылок Гриффин в землю, помогая на мгновение отключиться слуху и исчезнуть зрению. – Сука, – выплевывает блондинка, пока две ядовито ухмыляющиеся Лексы неторопливо сливаются в одну. – Приму за комплимент, – оскабливается темноволосая, отводя правую руку назад. Кларк знает – этот удар будет последним. Длинные когти в одно движение вскроют ей горло, распарывая артерии и грубые волокна мышц, и кровь толчками хлынет наружу, заливая все вокруг пронзительным алым и приводя в безумство остальных носферату. Которым, возможно, тоже перепадет кусочек добычи, передумай вампирша доедать ее единолично. Но Лекса отчего-то медлит, разглядывая ее внимательно и дотошно-испытующе, и совсем не так, как хищник – жертву, и это в разы страшнее, ведь что, черт возьми, у нее на уме? – Долго ждать-то? – бравирует почем зря охотница, хотя в гораздо менее смелом – в сравнении с голосом – взгляде ясно читается «разве ты не убьешь меня?» вопрос. Прочитав который, вампирша взрывается громким безудержным хохотом, похожим на клекот плотоядных птиц, и ему угодливо вторят притаившиеся за надгробьями тени. «Нет», – столь же ясно читается ответ в застывших глазах мертвой, когда она, наконец, отсмеявшись, снова смотрит на охотницу, и оскал ее притворно-ласков: – Я хочу сделать с тобой очень многое, Кларк Гриффин, но смерть – не одна из этих вещей. «И что это за вещи?», – одновременно хочет и не хочет узнать блондинка, но лишь потрясенно давится воздухом, когда Лекса, слабо улыбаясь, принимается расстегивать пуговицы на ее рубашке, обнажая алебастровое в лунном свете тело и свои намерения, что становятся понятны даже слепому. Охотница слепой никогда не была. Охотница думала немногим ранее, что хуже уже не будет. Охотница чертовски ошибалась. * Во всех сохранившихся при храме летописях и гримуарах о вампирах черным по белому было написано – они безжалостны. В своем посмертии им чуждо сострадание и сочувствие, радость и любовь; Господь отнял у них все то, что свойственно испытывать живым, оставив, как зверям, одни инстинкты. Инстинкты эти выкручены на максимум, вбиты в подкорку подсознания и труху костей. Инстинкты эти – голод и похоть. Лексу, испившую уже крови Гриффин, ведет сейчас второе. Она освобождает девушку от рубашки, распахивая полы и разрывая ткань на рукавах, и ведет указательным пальцем от горла до пупка, слегка царапая когтем. Лежащая под ней не шевелится, прекрасно осознавая – надави мертвая хоть немного сильнее, и ее раскроит надвое. Это мнимое послушание нравится темноволосой. Ей в принципе нравится охотница: давно в ее сети не попадала столь красивая и в меру юная добыча, а не младенцы или сморщенные старики. У сегодняшней добычи горящие праведным гневом голубые глаза, тонкие волевые губы, длинные светлые волосы, пышная грудь, мягкая кожа, неплохие боевые навыки и потрясающий вкус. Неудивительно, что Лекса хочет растянуть их первое знакомство на подольше, да и как тут устоять? Заканчивать такую случайно-неслучайную приятную встречу смертью было бы ужасно банально, хотя что-то подсказывает вампирше, что из двух возможных вариантов Кларк выбрала бы именно ее. «Хорошо, что право выбора ей давать не собираются». Мертвая фыркает собственным непривычным размышлениям, прогоняя их прочь и, наклонившись, целует Гриффин. * И только когда язык темноволосой проникает в рот Кларк, она начинает сопротивляться. Уже не как охотник, но как отчаявшаяся женщина – дергая за волосы, царапая щеки и обнаженные плечи, безуспешно пытаясь оттолкнуть и стуча кулаками под ребра – и это настолько же трогательно, насколько и бесполезно. Там, где не помогла святая вода и осиновый кол, уж точно не справится все отчаяние мира и хрупкие женские руки. Которые, впрочем, уже начинают надоедать вампирше; Лекса перехватывает их, сжимая некрепко, и ложится на блондинку всем телом, углубляя поцелуй. Гриффин протестующе стонет, пытаясь сначала отвернуть голову, а потом – и вовсе укусить мертвую, но в итоге ранится о ее клыки сама, заполняя воздух терпким ароматом железа, а свой рот – собственной кровью и, по мнению Лексы, это единственная хорошая вещь, сделанная охотницей. – Ты такая сладкая, – отстраняясь, говорит она, и это одновременно и двусмысленно, и пошло, и похоже на комплимент. И очень не по душе Кларк; девушка плюет в лицо вампирши, и равноперемешанные слюна и кровь попадают туда же, куда несколько минут ранее – католический крест. Темноволосая кривится – слишком уж своенравная и непокорная жертва оказалась, но спускает ситуацию на тормозах. Пока что. Гриффин ждет за свою дерзость закономерного наказания – пощечина ли, удар или и вовсе свернутая шея, но его почему-то не следует. Вместо этого Лекса ерзает на ней так, как если бы блондинка была мужчиной: сжимая бедра и медленно подаваясь вверх, а потом опускаясь вниз, и шелк ее платья мягко гладит обнаженную кожу и задевает твердые горошины сосков. Но Кларк – не мужчина, и сбившееся на миг дыхание и румянец на щеках выдают ее смущение и испуг. Церковь испокон веков запрещает ложиться в постель с человеком того же пола. Церковь, правда, ничего не говорила о подобной связи с мертвыми, но, думается, до сего дня ни один вампир даже близко не помышлял о том, чтобы трахнуть свой обед. Тем более – охотницу. Тем более – Хозяйка. Но под луной, что для нежити – солнце, чужие бутылочно-зеленые глаза дурманят рассудок и гонят скромность и добродетель прочь, а исчезнувшая с ног приятная тяжесть тела темноволосой кажется теперь не долгожданным освобождением, а каторгой Господней, и Гриффин тихо и жалобно хнычет, пока холодные ладони освобождают ее от остатков одежды. Глубоко внутри она знает – это неправильно. Глубоко внутри она еще помнит, что никогда не допускала до себя жадных до легких удовольствий мужчин. Глубоко внутри оказываются и ледяные пальцы Лексы, и этот могильный холод, разливающийся внизу живота, снова возвращает способность мыслить здраво. Кларк кричит. * Кларк кричит, и крик ее, должно быть, способен обрушить на землю небосвод и разорвать барабанные перепонки всех жителей треклятой деревни, что вызвали охотников сюда. Кларк больно, и дело не только в отданной мертвецу невинности, но и когтях, что при очередном сгибании пальцев раздирают ее изнутри, заставляя судорожно сжимать мышцы и дергаться выброшенной на берег рыбой. Большего ей не позволено – запястья девушки без какого-либо труда удерживаются одной рукой вампирши, пока вторая рвано движется между ног, причиняя страдания. Что-то подсказывает Гриффин – Лекса может иначе, но сейчас это просто месть: и за крест, и за колья, и за святую воду, и за чересчур смелые речи и, самое главное, за горящую огнем надежду, что она, охотница, сможет выбраться отсюда живой и невредимой. Хозяйка нежити пляшет на пепелище ее стремлений и чаяний, взметая клубы серой пыли, и слизывает текущие по щекам блондинки соленые слезы, пока роса на траве жалит холодом спину и ягодицы, а сотни глаз безмолвно наблюдающих неподалеку носферату липко скользят по бледной коже. – Пожалуйста, – сорванным голосом просит блондинка, и сама не понимает, чего именно. Зато понимает Лекса. Но прекратить сейчас происходящее нет никакого желания и при этом – выше ее сил. – После я трахну тебя языком, – обещает она, и от этого обещания стынут в жилах Кларк те жалкие остатки крови, что еще не пролились в горло темноволосой или на промерзшую кладбищенскую землю. Больше боли охотница не вынесет. Вампирша перестает дарить ее и вовсе. Пальцы ее проникают теперь неспешно и плавно, щедро смоченные ее же, Гриффин, кровью, и не ранят более, и чувство иррациональной благодарности затапливает с головой. Темноволосая целует девушку коротко – в саднящие губы, ноющее от царапин плечо и подрагивающий живот, и протяжно лижет в шею, вновь обнажая клыки. * Она пьет и берет ее одновременно: толчок – глоток, толчок – глоток, и Кларк готова поклясться, что чувствует на своем бедре чужую влажность и слышит за надгробьями завистливые шепотки голодной нежити. Ей уже нет дела до последних, она лишь хочет, чтобы все это поскорее закончилось или, наоборот, не заканчивалось никогда, ведь вдруг Лекса оставила что-то еще более жуткое на десерт? «Хотя куда уж хуже», – думает блондинка и неожиданно для самой себя выгибается дугой, когда мертвая входит в нее уже четырьмя пальцами: резко и до упора, а потом надавливает на клитор так, что поджимаются пальцы на ногах. Так, что перед глазами вспыхивают звезды. Так, что хочется завыть от этого кажущегося бесконечным кошмара, где на ее теле – и в нем – господствует давно почивший мертвец. Так, что хочется застонать, ведь, очевидно, в умении доставлять разбавленное болью удовольствие Лекса практиковалась долгие века. Гриффин кончает, неосознанно выкрикивая имя темноволосой и вызывая на губах той почти искреннюю улыбку. * Лекса улыбается. Лекса улыбается, и улыбка ее становится шире по мере того, как расцветает понимание в глазах охотницы: та только что переспала со своим врагом, разделив с ним – с ней – и плоть, и кровь. Первый поцелуй ее был с мертвой, а первый оргазм – получен от ее хладных рук, и вновь наползающими из леса клубами тумана повисает между девушками – «я трахну тебя языком» – обещание. Вампирша не сомневается: Кларк снова будет сопротивляться. Но еще она пахнет недавним возбуждением и мускусом, и сердце ее бьется учащенно и тяжело, и жизнь в круговороте алого безустанно перетекает по ее венам. Темноволосая победила Гриффин в честном бою и теперь хочет взять всю и без остатка, и не только как женщину, но и как военный трофей – в напоминание, что жизнь не всегда сильнее смерти, – и оставить рядом с собой навсегда. Это желание вполне могло бы сойти за любовь. Любви не существует в мире страха и теней, что не виден при свете солнца, а в сказки со счастливым концом Лекса не верила никогда. – Я бы попросила тебя лежать смирно, – говорит мертвая, – но, думается мне, ты на это не согласна. Так что… Она тянется рукой к брошенной рядом одежде охотницы, и перевязь метательных клинков звякает в ее кулаке. Блондинка не может поверить – оружие было так близко! возможность была так близка! – а потом предчувствие неотвратимой беды колет в грудь похлеще осинового кола. * Когда лезвия до самих рукоятей вонзаются в ее ладони, прибивая их к земле, Кларк сжимает зубы, пытаясь удержать рвущийся наружу крик; она и так слишком много кричала в последние часы. – Не чувствуешь себя ближе к Богу, а? – шепчет издевательски на ухо Лекса, и Гриффин жалеет, что в свое время не затолкала тот крест в ее грязный рот. Вампирша оказалась эстетом: она буквально распяла ее среди могил, как биолог – редкое насекомое, или неверующие – Иисуса Христа, и богохульства в ее действиях чуть больше, чем полностью, и отчетливо виден мотив. Кларк Гриффин – новая великомученица и главное блюдо на этом пиру во время чумы, и заплатит она не только за свои ошибки. – Я очень хочу узнать, везде ли ты такая вкусная, – заговорщически, будто по секрету, сообщает темноволосая. И разводит в стороны бедра охотницы. * У носферату есть много способов для того, чтобы испить свою жертву, и укус в шею – самый банальный из них, и при этом – самый часто используемый. Это быстрее, удобнее и проще, а в случае его применения новорожденным вампиром этот способ становится еще и смертельным, ведь не умеющее контролировать голод дитя в последнюю очередь будет следить за самочувствием своей еды. Лекса живет в своей мертвой ипостаси гораздо дольше остальной нежити; настолько дольше, что даже простой обед в ее руках превращается в изысканную трапезу. Она смакует каждую каплю крови, как сомелье – дорогое вино, и точно знает, где именно стоит надкусить: редкий красный пунктир из запястий служит отменным аперитивом, а если отпить под ключицей, то удары сердца будут отбивать ритм на языке. Первый укус темноволосая оставляет над коленом Гриффин. Второй – чуть выше. Третий ложится на внутреннюю сторону бедра, где кожа мягче и нежнее, а напряженные мышцы можно увидеть невооруженным глазом, хотя даже это все еще банально; Лекса предпочитает размытые грани и не поочередное удовлетворение основных инстинктов. В четвертый раз она смыкает зубы на лобке блондинки, прокалывая кожу и пуская кровь, и глядя на то, как красная жидкость заливает промежность, вампирша наконец-то может сказать – это то, что нужно. Мертвая вылизывает ее там, как кошка, едва ли не мурлыча. Горячий язык проходится по влажным – уже не только от крови – складкам, обводит, едва нажимая, клитор. Ввинчивается внутрь, заполняя целиком, и двигается – часто и быстро, и Кларк снова старается не закричать – но уже не от боли. Пока разум бьется в агонии и сталь – стоит только дернуться – режет ладони, тело предает охотницу, и разгорающийся между ног пожар внезапно оказывается главнее полученных унижений. Охотница кончает во второй раз, и ее лицо в этот момент выглядит настолько очаровательно, что Лекса лишь убеждается в своем желании забрать девушку с собой. Темноволосая прокусывает свое запястье, и ее мертвая, мертвая кровь сочится черным из вен и пахнет болотом и гнилью. Вампирша подносит руку к губам Гриффин, но, конечно, все не может быть так просто: та смеряет ее таким взглядом, что даже Лексе становится немного не по себе. – Ну же, сладкая, – почти уговаривает блондинку она, и это все больше становится похожим на театр абсурда, – разве ты не хочешь? Кларк не хочет. Кларк, в действительности, не спрашивают, и острые когти режут по ее предплечью – глубоко и вдоль, ведь чем меньше в человеке жизни, тем ближе подходит смерть, а вместе с ней – тот самый шаг за грань, где мораль растворяется во мраке, а добро переплетается со злом, искажая свою суть. Ладонь темноволосой – что так и не отвела вторую руку от ее рта – зажимает нос, перекрывая кислород, и после нескольких десятков мучительных секунд охотница сдается. Она делает вдох, и вместе с этим вдохом в горло льется чужая, застывшая несколько столетий назад, кровь, что с каждым последующим глотком будто обрывает что-то в ее теле и паразитом расползается по плоти, навевая мертвый сон. Гриффин медленно умирает в эту полную безумия ночь, чтобы воскреснуть через семь лун совершенно иной, и от этого хочется зарыдать в голос, но глаза ее больше не видят, связки не воспроизводят слова, а в ушах похоронным маршем звучит новое обещание Лексы. – Засыпай спокойно, Кларк Гриффин. Впереди тебя ждет крайне увлекательная вечность… «Помогите». * – Наставник, можно? – переступает порог тесной кельи симпатичная брюнетка, и бородатый мужчина, оторвавшись от составления карт, вымученно улыбается и сжимает пальцами переносицу. – Зачем спрашивать, если ты уже вошла, Октавия? – Извините, – без капли раскаяния пожимает плечами девушка. И серьезнеет: – Прошла уже неделя, Кейн. Тяжелый вздох служит ответом. Этот разговор продолжается в пристанище охотников изо дня в день, заканчиваясь то громким скандалом, то взаимными обвинениями. Октавия, Беллами, Монти, Рейвен… все ученики осаждают своего учителя с одним-единственным вопросом – что же случилось с Кларк и что делать дальше? – но сказать им правду мешает одолевшая и его самого нелепая – ну и вдруг все не так, как кажется? – надежда и заплаканные глаза Эбигейл Гриффин, что смотрит на него так, словно говорит: Это твоя вина. И, наверное, так и есть. Он всем сердцем любил эту женщину и обещал ей позаботиться о ее дочери, научив всему, что знает сам, но в итоге не заметил тогда молчаливое несогласие Кларк, и все обернулось крахом. Вампиры покинули заброшенную церковь ровно семь дней назад, в ту ночь, когда к ним направилась Гриффин, и их шансы разминуться были чрезвычайно низки. – Мы ведь не нашли тела, – вновь бьет по больному Октавия, – она может быть жива. Надо продолжать поиски, Кейн! – Но мы не будем, – с титаническим усилием произносит мужчина, намеренно не глядя в лицо брюнетки; он уже знает, что прочтет на нем, – ты и сама прекрасно знаешь, что нежить делает с такими, как мы. – И тогда они оставляют хотя бы скелет, – звенит гневом и неверием голос охотницы, – или наш клан делает все для блага простых людей, но «великодушно» забывает о своих?! – Мы не забываем! – почти кричит, привставая из-за стола, наставник, – но это война! И на войне есть жертвы! И если Кларк отдала свою жизнь в попытке помочь другим, потому что ей это показалось правильным, то твое дело, Октавия – дело каждого из вас – уважать этот выбор и положить все оставшиеся силы на продолжение сражения с нечистью. Кларк… больше нет. Ее выпили и разорвали на части. Она мертва, и даже Господь не изменит этого. А мы не станем искать мертвеца. Это мое последнее слово. «Да пошел ты», – читается во взгляде девушки, хотя вслух она говорит другое: – Для тебя, Кейн, только что закрылась дорога на небеса. – Мне жаль, – бросает он в спину уходящей Октавии, но громкий хлопок двери заглушает его слова, – мне так жаль. Где-то в нескольких сотнях миль отсюда Кларк Гриффин открывает глаза.