Всегда шестнадцать

      Каждое лето, когда дни становились длинными, я проводила в Мидлтоне, недалеко от Ладлоу, в старом доме моей бабушки. Она любила рассказывать, что крепкие каменные стены стоят со времен короля Якова и переживут нас всех. Правда, подобная древность казалась мне сильным преувеличением.       Бабушка не любила достижения техники, поэтому мобильного у нее не было, только старомодный городской телефон, где трубка тонким скрутившимся проводом соединялась с аппаратом. Они составляли ежевечерний ритуал: ровно в шесть вечера звонила мама. Она возвращалась в Лондоне с работы и внимательно слушала мои рассказы о дневных похождениях. Или рассказывала о делах в больнице, где они с отцом работали. Я рассматривала ворсинки старого бабушкиного ковра, уже истертые временем, и слушала телефонную трубку.       А после бабушка садилась смотреть телевизор, и до самого заката я была предоставлена сама себе, сбегая в поле неподалеку или оставаясь у шепчущих деревьев леса.       Я мало общалась с другими детьми, предпочитая им книги. Единственное исключение составлял Ноэль.       В первый раз я приехала на лето в дом бабушки, когда мне исполнилось двенадцать. Ноэль уже был там. Мальчишка постарше меня, который каждый раз прикладывал палец к губам и прятался в траве, когда меня видела бабушка.       — Я тоже не люблю людей, — говорил он. — Но ты совсем другая.       Когда мне исполнилось тринадцать, мы бегали на речку, грязную и заросшую. Я бросалась в воду с отчаянным, но решительным воплем. Ноэль подбегал молча, на ходу сбрасывая часть одежды и рыбкой ныряя в прохладу. Потом мы долго грелись на полуденном солнце.       В четырнадцать я начиталась книг о короле Артуре и представляла себя Морганой, темной ведьмой. Я срезала траву около леса, а потом сушила, подвешивая к бельевым веревкам бабушки. Ноэлю нравился король Артур, поэтому обычно он мне противостоял. Но, как водится, все заканчивалось дружбой и поеданием втайне варенья из потертого буфета.       Когда мне было пятнадцать, а бабушка уходила в город, мы с Ноэлем устраивались в доме. Не с первого раза, но мы сумели завести найденный на чердаке патефон, и под его хрипловатые шуршащие звуки лежали прямо на прогретых солнцем досках гостиной. Ноэль приносил ягоды ежевики, и измазанный в их соке, в солнечных лучах, он действительно казался королем Артуром, с сияющим нимбом светлых волос вокруг головы. Весь такой невесомый и как будто хрупко прозрачный.       Пока я лежала на животе, он развязывал мне майку на спине и рисовал ягодным соком палочки — четыре на каждое лето, которое мы с ним провели в Мидлтоне.       На пятый год он перечеркнул их еще одной чертой. А я вздрогнула, не зная, то ли от того, что рисунок в этот раз был необычным, то ли от его прикосновений. Когда мне исполнилось шестнадцать, на изломе лета, Ноэль, наконец, показал свою могилу.       Поросший мхом надгробный камень, на котором еще можно было разобрать его имя и дату смерти — почти сто лет прошло с тех пор. Я ощущала рядом с собой прозрачную хрупкость Ноэля, могла дотронуться до его прохладной кожи — но он был мертв. И рассказывал о том, как долго болел, как проходило лето за его окном, и дыхание человека завершилось тогда же, когда дыхание лета. Он рассказывал, как плохо умирать молодым.       — Но я могу тебя чувствовать, — возразила я.       — В этом дар — или проклятье. Но ты пойдешь дальше, станешь старше, а мне вечно будет шестнадцать. Ты потеряешь возможность видеть меня. Как все.       — Мы наверняка можем что-то сделать!       В шестнадцать ты либо принцесса, либо ведьма — и я верила, что травы и заклинания смогут привязать призрака к земле и плоти. Я не понимала, что он и так привязан к земле — и к возрасту своей смерти.       — Значит, это последнее лето?       Закат окрашивал надгробный камень в алый цвет крови и надежды.       Ноэль кивнул:       — Возможно, ты приведешь сюда своего ребенка однажды. И мы сможем проводить с ним лето, пока ему не исполнится семнадцать.       Мысль представлялась дикой и очень далекой. Я повернулась к Ноэлю, и мне показалось, я слышала хрипловатые напевы патефона из дома. Он наклонился, и его прохладные губы коснулись моих губ.       Когда он отпрянул, я прошептала:       — Я еще ни с кем не целовалась.       — Прости, что первым стал призрак.       — Я рада этому.       У нас оставалось еще немного времени, пока нам обоим — шестнадцать.