Umarmung

6 ноября 1925. Поздно вечером я его жду перед его квартирой.

Они не договаривались на сегодня об еще одной встречи. Но Йозеф стоит возле выученной двери с тревогой на сердце. Сейчас весьма уместны долгие рассуждения о том, что испытывает молодой человек, но есть одна проблема: он сам не имеет понятия, что заставляет ходить его от волнения взад-вперед. Что вообще нужно ему, получившему все ответы несколько часов назад? У Пауля всегда была огромная благодарностьк к тому, кто взял на себя великую задачу — вернуть Германии былую мощь и славу. Только он внешне и душевно походит на мессию, на идеального правителя, только он сумел пробудить в Геббельсе силу и вернуть потерянную веру. Адольф Гитлер. Он заставлял верить в него, заставлял твердить его имя во время эмоционально заряженных выступлений. И молодой доктор, как зависимый от других шестерёнок социального механизма, не мог сдержать себя от пропитанного обожанием выкрика. Выступление благополучно закончилось ещё днем, а чувства до сих пор не унимались. Мужчина пронёс стойкое обожание через часы, приходя к предмету своего восхищения. Он нечётко представлял себе, как придётся объяснять причину ночного визита. Но желание ещё раз выговориться явно не даст уснуть, если Геббельс не осыплет Адольфа долгими признаниями. Особого выбора не было — он слишком долго преследовал эту цель. Сомнение ютится в сознании. Может, шеф вообще не придёт? Может, у него другие планы? На что вообще он надеется? Какой кретин заявляется на чужой порог без приглашения с зудящим чувством выпалить свою любовь?! Ожидание сравнимо с пыткой. Оно душит, запутывает мысли и тянет страдания ждущего. Йозеф уныло хмыкает. Исход предполагаем. Поворачивается для начала нелёгкого пути вниз по лестнице. Стоило ему пройти вперед, как… «Как я не услышал его шаг?», — единственный вопрос, который задаёт себе Геббельс, мечтая о том, чтобы быстро бьющееся от неожиданности сердце угомонилось. — Йозеф? — спрашивает он так, словно не знает ответа на вопрос. — Доброй ночи. Случилось что-то серьезное, раз уж Вы наведались ко мне в такой поздний час? — Ночи безоблачной, герр Гитлер. Нет, я как раз-таки хотел уходить, — бормочет мужчина, упуская свой шанс на пафосное признание. — Не торопитесь, — будущий фюрер пытается вглядеться в лицо нежданного гостя. — Я настаиваю на объяснениях. Что же, Йозеф, где твоя трепетная любовь? Пала перед твоей трепетной трусостью? Пауль хмурится, но совсем не от решения шефа. — Ваше выступление было блестяще. Гитлер не совсем понимает. — Благодарю. —… Больше, чем блестяще. Нет такого слова, которое смогло бы передать Вашу идеальность мышления и владение словом. Я поражен. Перед Вами я так ничтожен, что не могу даже вообразить себе существование таких людей. Вы стали началом нового меня, смогли заставить поверить в лучшее. Конечно же, Вы тот, кто создан для правления, — интонация не такая выразительная, речь сама по себе робка, но ему удается вложить всю жгучую нежность в предложения. Йозефу не нравится скомканное изъяснение. Адольф не хочет мгновенно отвечать на заслуженную хвалу. Он слышал подобное много раз от последователей, но в признании доктора находит нечто наивно-любовное и… Искреннее? Губы трибуна искажаются в непривычной улыбке. Сказанное мужчина воспринял с затруднением, справляясь с некой застенчивостью. Отрадно знать, что человек, обладающий впечатляющими способностями, тяготеет к тебе. — Я понял это по Вашему взгляду ещё тогда... Неужели Вы признаете меня тем, под чьим началом готовы реализоваться? — задаётся вопросом шеф, не веря, что Пауль так быстро избавился от разногласий в себе. Пропагандист колеблется. То, к чему он всецело стремится, не приносит никакого толку. Проигрыш Штрассера очевиден, как и неприкрытая симпатия Геббельса к условному противнику. Молчит, как молчал и до этого. Не ради поднятия болезненной темы он здесь. — Я признаю некомпетентность коммунистической партии, слегка изменяя свое мнение по отношению к чистому социализму, — доктор торопится. — Спокойной ночи, герр Гитлер. Его просят решить вопрос, к которому он не может отнестись безоговорочно. Переметнуться на противоположную сторону только из-за признания Геббельс не может. Принципы все еще есть, как и вера в социализм. А что, если ему всего-навсего не нравится носить титул предателя? — Постойте же! Вы простояли неизвестно сколько часов возле моей квартиры, а теперь хотите просто уйти? Нет, не позволю. Я настаиваю на том, чтобы Вы прошли со мной. И меня совсем не волнует, откуда у Вас интерес к коммунистам. По крайней мере, не сегодня. Повелительный тон не дает возразить молодому человеку, а после объятий за плечи он вконец теряется.

***

Как и обещалось, политика вечером не затрагивалась вообще. Адольф рассуждал долго, увлекательно, заинтересовывая слушателя красочными образами и потрясающей жестикуляцией. Пауль со своеобразной грустью понимал, что у него не получается так бурно рассказывать в повседневной обстановке. Поразительно, но Йозеф ни разу не перебил будущего фюрера, внимая каждому слову. Обладая неплохим чутьем на людей, Гитлер знал, где стоит надломить для соответствующего эффекта. И Пауль уже смиренно соглашается с их дружбой, разрываясь внутренними противоречиями. Он прислушивается к Гитлеру, а последний улавливает, что Геббельс ужасно мнителен для тех, кто знает к нему подход. Неудавшийся журналист никогда не просил многого. Только бы чувственного понимания, настороженного вида, готовности посочувствовать и выслушать. Основоположник национал-социализма мог дать то, что так не хватало молодому социалисту, в придачу наделяя его привилегиями достойной жизни. Скорый гауляйтер обязан публично огласить свою перемену после длительного диалога. Ничего плохого в субъективизме нет. Это и доказывает ему мужчина, радушно улыбаясь. Адольф Гитлер готов принять не только оратора, полезного для партии, но и верного друга. Глубокие разговоры и нечаянные прикосновения тому подтверждение. Да и достаточно того, что время за полночь, а оба только начинают раскрываться друг другу. Доктор невероятно рад, что с шефом можно поддержать любую тему, что он, собственно, и делал. Музыка, искусство, поэзия, журналистика, Великобритания, Россия, большевизм, Версальский договор, Первая Мировая. Было бы странно, если под конец насущные проблемы не всплыли эсминцем. Австриец болезненно возвращается к последнему. Как бы Гитлер не сдерживал себя, а руки предательски дрожат, и могущественный голос обрывается под натиском эмоций прошлого. Он как-то неосознанно задевает тему своей службы с теми, кого пытается расположить к себе, с каждым разом увеличивая масштаб потрясающего повествования. Трибун пленит своими раздирающими душу страданиями, подает собственную патологию необычайно красиво. И оттягивает пальцами накрахмаленный воротник он также необычайно красиво. Живые образы шефа тревожили Геббельса, не знающего, что такое артиллерийский дым и нескончаемый залп орудий. Доктор чувствует себя неприятно, ведь он вскрывает нарывы прошлого, боясь, что горячность будущего фюрера вот-вот достигнет своего апогея. Он тянет руки к партийцу без спроса, затягивая его в крепкие объятья глубоко сочувствующего человека. Адольф ощутимо вздрагивает от неожиданности, замирая в сдержанном замешательстве. Больше не говорит, обрывая недосказанное. Привыкший переигрывать впервые поймал от собеседника подобный ответ, не умея правильно реагировать на сердечность. Гитлер часто ведал остальным о своем нелегком боевом пути, но те только неловко жались в углу комнаты, думая, что разгоряченный мужчина что-нибудь да и снесет, если будет продолжать так активно махать руками. Дивит стремление понимать его. Оратор кладет ладони на спину Пауля, добровольно прижимаясь к нему. Неудавшийся журналист наполняется обыкновенной детской радостью: Гитлер больше не кричит от фантомных ощущений далеких годов, делая несколько шагов к их взаимности. Царит молчание, далеко не неловкое. Обоих устраивает утешение друг другом. Они хорошо справляются с задачей общения без слов, но первому возвращаться в реальность приходится Адольфу. — Время позднее, мой доктор, задерживать Вас на большее я не вправе. Пойдемте, я покажу, где Вы будете спать, — голос на несколько тонов ниже приятен для слуха. Йозеф сваливает радушие на гостеприимство, с большими трудностями игнорируя придуманную им же связь между объятьями (которые не прервались) и предложением. Ночь у человека, к которому ты питаешь неоднозначно-глубокие и одновременно смешанные чувства, станет венцом путаницы. Приличие и невообразимое смущение от факта, что сам Адольф Гитлер будет спать за стенкой, отразилось в словах молодого оратора. Вежливый отказ. Шеф сначала слегка отстраняется от парня, перемещая ладони на плечи, локти, а потом полностью дистанцируется от него. Йозеф недоумевает. Взгляд стеклянных глаз будущего фюрера в сторону и театральное расстройство: — Раз уж Вы уверены... – он прекрасно знает, что Пауль не уверен. — Хорошо, да, это Ваше решение и оспаривать его я не берусь, — мужчина сцепляет пальцы на коленях, тяжело переживая «нет». Он, как не терпящий ситуаций, складывающихся не по его указаниям, только делает вид смирившегося с отказом. Он обязательно добьется своего. Складывалось впечатление, что ничего так сильно обидеть и тронуть сердце национал-социалиста не может, как выбор Геббельса. Аналогичное впечатление должно было появиться и у Йозефа, дабы он понял свою вину и пожалел о неуступке. Для большего эффекта, австриец расправляет плечи и гордо смотрит перед собой, доказывая, что не покорен и не сломлен. А чтобы вдребезги разбить и растоптать журналиста, он грациозно закидывает ногу на ногу, напряженно молча — о его обиде обязан знать весь мир. Геббельс с высшей степенью заинтересованности смотрит за сим концертом, со свойственным для него аналитическим подходом отмечая, что шеф обижается красочнее женщины. В голове мелькает фраза «я запомнил». Йозеф не хуже Адольфа, он без затруднений видит попытки манипулировать им. Что же, пусть будет так. Сама настойчивость порождала надежду на дружбу и укрепление взаимоотношений, что подкупило молодого человека. Медлить и заставлять ждать партайгеноссе нельзя, Пауль потом разберется с самим собой. За весь вечер рот впервые растягивается в сдержанной улыбке, а в слова просачивается некоторая веселость: — Да, будьте добры, покажите мою комнату. Очередь ухмыляться принадлежит Адольфу. Он делает это, только менее заметно и хитро, тая довольство собой. Он медленно поворачивает голову к собеседнику, как ни в чем не бывало выдавая: — Конечно, идемте, — нацист всегда ребячески скалился, когда получал то, что хочет. Не теряя времени, мужчина предложил подняться соответствующим жестом. О, Йозеф точно вскоре пожалеет о своей минутной слабости.

***

«Неоспоримый, ну просто натуральный дурак!» — Геббельсу пришлось поджать нижнюю губу, чтобы не залиться громким отчаянным смехом. Верно, в его положении были две альтернативы: плакать или смеяться. Конечно же, все было не настолько ужасно, дабы выдавливать из себя слезы, и поэтому социалист предпочел веселье горю. К мысли, что ему симпатичен мужчина, он относится так же, как и к факту, что Земля круглая. А вот к мысли, что этот самый мужчина спит максимум в трех метрах от него, привыкнуть все же сложно. Ему хочется отвлечься, он пытается порассуждать насчет Карла Маркса, но как можно думать о еврее, когда сознание возвращается к австрийцу? Пауль повернут лицом к стенке, ибо сосредотачиваться на внешности спящего человека еще безумнее, чем разводить аллегории на его счет. Скорый гауляйтер цепляется за прошедшее, хорошо помня ладони на своей спине. Еще он помнит молчаливое разрешение обнять Адольфа за талию. Удивительно, что основоположник нацизма допускает удобное для Йозефа обращение с ним, позволяя журналисту действия, предназначенные больше для женщин. В то время, как Геббельс прижимал к себе шефа осторожно, словно мейсенский фарфор, Гитлер примкнул к нему рьяно и эмоционально, будто бы мужчина мог отгородить его от всех мировых бед. И Паулю очень хотелось верить, что это так. «Теперь я дошел до того, что не могу уснуть из-за очаровательности собственного начальника», — уже иронизируя, он переворачивается на спину, больше не пытаясь заснуть под рассвет. Будущий рейхсминистр прикрывает глаза, более четко представляя себе растерянное лицо австрийца, когда он перешагнул через боязнь и успокоил его объятьями. Самое последний и заключительный штрих — голос. Голос. По-домашнему тихий и уравновешенный звучал над самым ухом, а выделение нежно-мягкой интонацией вызывало эйфорию. Мой доктор. Дабы оклематься от трепетности произношения потребовалось время, а чтобы отпустить это видение, оратору пришлось сглотнуть. Воссоздав картину часовой давности, Пауль от влюбленного бессилия утыкается лицом в край подушки, выдыхая тяжесть выдержанных минут, проведенных близко с Адольфом. Сон потерялся в потоке дорогого имени. Холод раннего утра вынуждает молодого человека с полусна натягивать на себя теплое одеяло. Он, находясь в долгожданном тепле, начинает снова опрокидываться в грезы, собираясь отдохнуть еще немного, чтобы восполнить потерянные часы здорового сна. Но. Геббельс всем телом вздрагивает от страха и резко поворачивается к соседней кровати, видя, как Гитлер подпирает щеку и мирно спит. Облегченный выдох. Он не может объяснить свою скованность, но ему было бы тяжело выйти из комнаты, если бы шеф бодрствовал. Пауль мягко улыбается, рассматривая миролюбивое выражение лица Адольфа. Нет, даже так - лицо начальника ничего не выражает. В этом вся прелесть. Нехотя отрывая голову от подушки, партиец потирает глаза, полностью просыпаясь. Посидев немного, он неспешно накидывает верхнюю одежду и обувается, боясь лишний раз вздохнуть и разбудить баварского оратора. Бестолково проталкивая пуговицы пиджака в петли, взгляд Йозефа снова останавливается на национал-социалисте. Задумавшись, будущий гауляйтер застыл, так и не застегнув последнюю пуговицу. Геббельс был готов поспорить, что вечно хмурого и неподступного австрийца никто из ближнего окружения не видел съежившимся от прохлады осени. Пауль хочет насмотреться. Смотрите-ка, ожил. Что-то тихо и раздраженно пробурчав себе под нос Йозеф подходит к своему фюреру и дрожащими от волнения пальцами поправляет его челку, закрывающую глаза. Сам шеф делает это элегантно и грациозно, восхищая доктора таким действием каждый раз. Оперевшись плечом об стенку, Пауль с мышиной осторожностью пользуется безнаказанностью, последний раз касаясь рукой мягких волос завсегда сдержанного Гитлера. Неописуемо делать что-то рискованно-приятное. Неописуемо делать что-то, что может никогда больше не повториться. Дабы не испортить мнение о себе, Йозеф наскоро пишет на клочке бумаги признательное письмо на удивление ровным почерком и оправдывает уход важными неотложными делами. Входная дверь захлопывается, а давно не спящий Адольф притупленно смотрит в потолок и хрипло прощается в пустоту.