impudence

Казалось, что Виктору всегда было все равно, где целоваться. Не важно: людное это место или нет — ему просто хотелось. Безумно. Поцелуи для него — словно наркотик, пьянящий, требующий и столь сладкий. А Юрий? А Юрий просто поддавался. Это умопомрачительное ощущение, когда теплые, слегка влажные губы касаются твоих, неспешно вовлекая в вишнево-сладостный поцелуй, а язык, до жути настойчивый, пытается раздвинуть полосу тонких бледноватых губ, чтобы окунуться в тесный, жаркий и одурманивающий рот. Не правда ли волшебно? Никифоров всегда был близко, даже казалось, что вот-вот, и стук сердца точно заполнит окружающую пустоту. — Я буду досконально изучать то, что мне интересно, Плисецкий. Голос Виктора всегда сводил юношу с ума. Никто не желал медлить, никто не желал останавливаться — возбуждение накрывало с головой, а последние частички разума растворялись в кислотной бездне любви. Виктор затаскивает любовника к себе в квартиру, оба слегка пьяны, одурманены летней жарой и просто влюблены. Легкое касание рук — вот с чего все у них начинается. Начинается эта безумная одержимость друг другом. Они часто держатся за руки, переплетая пальцы; они всегда смотрят друг на друга с ярым желанием съесть полностью. Их можно назвать изголодавшимися хищниками. Поцелуи безбашенные, остервенелые, голодные и столь жаркие. Языки всегда переплетаются, ласкают друг друга, зубы мягко кусают губы каждого, будто подстегивая. Они обнимаются — словно по традиции. Их вдохновляет эта любовь, заставляет забыться, отключить разум и просто ощущать это потрясающее возбуждение. Даже на тренировках российской сборной, когда вокруг было слишком много людей, эти двое все равно умудрялись нежно касаться друг друга. В такие моменты вся дерзость Юрия сходила на нет. Кровать — нет, для них слишком банально. Стол — уже интересно. Невысокий рост Юрия в таких случаях просто прекрасно гармонирует с этой ситуацией. Никифоров ловко подхватывает парня под ягодицы, поднимает, буквально вынуждая Плисецкого хвататься за его шею в поисках опоры. Будучи старше, Виктор имеет выдержку, но, черт, этот пацан просто сводит его с ума, заставляет таить в себе намного больше чувств, чем это может показаться. — Прекрати скрывать от меня что-либо. — У меня не может быть своих секретов? — лукаво интересуется Виктор, разглядывая уже успевшего чуть нахмуриться юношу. — Чертов старикан. Ненавижу. — Но все равно меня любишь. Нежно мазнув губами по выразительным скулам, запустив руку в русые, даже какого-то пастельного оттенка волосы, Никифоров оттягивает их, усмехается и добавляет, — За информацию нужно платить, ты же знаешь, Плисецкий. Конечно, он прекрасно знает. И даже знает — как. Опустившись на колени перед мужчиной, поправив выбившуюся челку за ухо, Юрий как можно аккуратнее касается губами фирменных спортивных штанов, слегка облизывая успевшие появиться влажные пятна смазки. — Ты действительно гений, знаешь об этом? Как же это льстит самому Плисецкому. Он вбирает член на всю длину, опаляя светлые, буквально белесые волосы на лобке любовника горячим дыханием. Со смачным причмокиванием, буквально нехотя, Юрий отрывается, переводя дыхание. А затем его шершавый язычок скользит по открытой головке, слизывая терпкую на вкус природную смазку, а затем вновь берет в рот, смачивая слюной и будто ощущая, как пульсация члена отдает где-то внутри. — В Японии принято говорить: «Спасибо за угощение», — к слову замечает Виктор, запуская ладонь в волосы фигуриста. Юрий усмехается, сдавливает член у самого основания, а следом пропускает орган за щеку, ощущая бархатной стороной всю гладкость этого члена — вен на нем было немного, сам был небольшой, но довольно толстый. Уж кто-кто, а Плисецкий знал, что этот член может заставить стонать под собой не только миловидных девушек, но и юных парней. — Не хочу, чтобы ты кончил раньше времени, — от сдавливания пальцев у основания член Никифорова все больше наливается багровой кровью, контрастируя с бледной кожей. Конечно, наедине эти двое буквально менялись, словно вылезали из натянутых до ушей оболочек. Но. Это одно «но», что перечеркивает границы их отношений на публике — Юрий всегда был дерзким. Мальчишка, всего лишь еще подросток, выбившийся из грязи в князи, но весь облик грубого Плисецкого портила лишь одна вещь — он слишком наивен. Действительно, еще совсем маленький мальчик. Дерзкий и наивный — звучит комично. Но Виктору нравится. И когда до ужаса неопытный в отношениях парнишка буквально в слезах признавался ему в чувствах, Никифоров запомнил навсегда. Как и запомнил их первый поцелуй. Тогда, после тренировки, они еще раз репетировали парный танец. Буря эмоций, жар двух тел, холод льда и включенные на всю мощность кондиционеры — неимоверный контраст. Прикосновение губ было легким, но даже это запало им в память навсегда. — Хочу посмотреть, как ты будешь растягивать себя, — Никифоров нежно заставляет любовника подняться с пола и помогает забраться на столешницу, что стояла поодаль от них. — Извращенец, — бросает блондин, морщась от холода лакированной поверхности. Эта грация, это подростковое, совсем нетронутое (конечно, никем, кроме самого Виктора) тело завораживало. Тюбики со смазкой были разбросаны почти по всем ящикам и шкафам в съемной квартире — ведь никто не знал, где эти двое решат поэкспериментировать. Никифоров нашаривает тюбик где-то на верхней полке кухонного шкафа и протягивает уже успевшему вновь покраснеть Юрию. Хмыкнув, парень выдавливает немного лубриканта себе на пальцы и, растирая между них, принимается второй рукой яро надрачивать колом стоящий член. И все это под изучающим взглядом чарующе-голубых глаз. Тонкие пальцы невесомо касаются сфинктера, чуть надавливают на тугие мышцы, а следом проскальзывают внутрь, принимаясь тут же растягивать. — С последнего раза все же стало уже, — Плисецкий, сам того не замечая, принимается что-то говорить. — Такой маленький, а уже развратник, да, Юр? Влажные губы касаются шеи, примечают небольшой участок кожи и тут же нежно засасывают, а следом в ход идут зубы, оставляя багровые следы. Синяки, засосы, старые кровоподтеки и ссадины — все это, по мнению Виктора, только украшало юное тело. Возбуждало. Спустя пару минут Юрий все же заканчивает с ненавистной для него растяжкой. Неуверенно разводя мышцы в сторону и расслабляясь, парень отворачивается и тихо шепчет: — Входи давай. — Слишком грубо, не находишь? Нравится. Черт возьми, как же Никифорову нравится эта грубость в любовнике. Он входит быстро, сразу же ощущая, как бархатные стеночки кишки сжимаются вокруг его члена, как головка упирается в простату, а Юрий, прикрыв глаза от накатившего удовольствия, бубнит что-то матерное себе под нос. — За такие слова детей следует наказывать, — поцелуй получается смазанный, но все равно оба умудряются столкнуться зубами и ощутить металлический привкус крови на языках. — За растление малолетних тебе светит статья, — усмехается Плисецкий, после чего сразу чувствует резкий толчок внутрь. Юрий тянется к любовнику, обвивает шею руками, чувствуя, что толчки ускоряются, а его член назойливо трется о белую футболку Никифорова, оставляя на ней вязкие пятна. Хлюпанье смазки, удары яиц о подтянутые ягодицы — кажется, что больше звуков в этом мире нет. По крайней мере — сейчас уж точно. Уткнувшись носом в шею Виктора, щекоча ее своим дыханием, Юрий старается стонать как можно тише, но все было напрасно — его тело дрожало, а опорой сейчас является исключительно любовник, крепко держащий его под задницей. Накрывший их с головой оргазм и прохладный стол, на котором лежат юноши, - удовольствие. — Сегодня как-то быстро, — нарочито с усмешкой произносит Юрий, стараясь встать, но ноги, естественно, не поддаются, поэтому, отбросив неудачные попытки, Плисецкий возвращается обратно. — Ты хочешь, чтобы твоя задница вновь сильно болела? — Никифоров отмахивается, тоже пытаясь встать. — И все же, ты мне обязан рассказать, что ты скрываешь. — Эх, Плисецкий… — перехватывая руку парня, Виктор сразу обнимает его и шепчет куда-то в макушку. — Ты единственный Юрий, который сможет остаться со мной на льду.