Ты подумала, что я уже умер?

— Стайлз, сейчас ты услышишь шум, — говорит ему голос доктора из передатчика в зале магнитно-резонансной томографии. Свет перед глазами мигает короткими вспышками, словно под чей-то любительский бит. Стайлз нахмурился, пытаясь сосредоточить взгляд на гудящем куске металла над собой, но резь в глазах и раздражающая атмосфера упрямо мешали ему это сделать. Прошло уже слишком много времени от начала проявления симптоматики. И сейчас никто не сможет это вылечить, даже если процесс поражения раскроется на снимках во всей красе, — это он понимал, как никто другой. И будь его воля, он бы уехал себе куда-нибудь подальше от Бэйкон-хиллс, но последний приступ, из-за которого он попал в больницу, нарушил этот прекрасный план. И теперь они — доктор, отец и миссис МакКолл — уже видят проекцию его чёртовых мозгов на мониторе, а он слышит каждое слово за звуконепроницаемым стеклом этой белой камеры. — Такие пятна появляются при наличии атрофии. Мне… Жаль. Мужчина в белом халате запнулся, словно ему действительно было не наплевать. Стайлз одними губами скривился: ну да, как же. Мать Скотта отвернулась, закрыв глаза. Парень почувствовал это движение, словно его заболевание давало сверхчеловеческие способности видеть сквозь стены. Заболевание… Скорее, он бы назвал это сбоем системы. Брешью в матрице его организма. — Джон? — полушёпотом позвал доктор. Шериф Стилински зажмурился, судорожно заглотив воздух. Сначала его жена, а теперь и его сын… Это было невыносимо — жить и однажды похоронить обоих. Он стоял в этой комнате и ничего не мог изменить. Каждый мускул, каждый его внутренний фибр, каждый смысл — всё это мгновение назад пропиталось отчаянным воплем, застрявшим где-то на уровне шейных позвонков и мешающим дышать. Давай, не тяни. Скажи уже это вслух. В соседнем помещении распахнулась дверь, и к тем троим ворвался запыхавшийся Скотт. За секунду до этого доктор напряжённо потёр виски и откликнулся на немой призыв своего пациента: — Это называется височно-лобной деменцией. Это не лечится.

***

— Это называется височно-лобной деменцией. Это не лечится, — после долгих расспросов нехотя признался ей Стайлз. Лидии показалось, что она не расслышала. Уставившись на него, будто видит впервые, девушка попросила повторить, но тот только виновато поджал губы в кривой улыбке и аккуратно притянул её к себе, обняв одной рукой за затылок. Её пламенно-рыжие волосы как всегда пахли вербеной. Стайлз давно уже выучил этот запах. Сейчас он не сожалел ни о чём и отдал бы и вторую жизнь только за то, чтобы вот так стоять с ней посреди комнаты и вдыхать её нежные ароматы, напрочь выбросив из головы все тяжёлые размышления. Не заботясь о следах помады, которые точно останутся на его рубашке, парень только сильнее прижал к себе это хрупкое и такое любимое существо. — Знаешь, — Стайлз улыбнулся собственной решимости снова признаться сейчас, — Ты — единственное, из-за чего я всё ещё просыпаюсь по утрам. — Ты идиот, — шёпотом заключила Лидия и, поддавшись мягкому натиску, тоже заключила его в объятия, уткнувшись лицом куда-то в район ключиц. Спустя несколько часов этот разговор уже остался позади. Стилински вернулся домой и, не обнаружив там отца, позволил эмоциям, наконец, захлестнуть его. Дверной замок с непривычно громким щелчком захлопнулся. Юноша в наваждении откинул голову назад и слабо стукнулся о безжизненное лакированное дерево двери. Нестерпимая боль от ожидания предстоящего схватилась за рёбра и жидкой смолой потекла вниз по внутренним органам. Стайлз со всей силы сжал челюсти, но слёзы предательски расплылись по лицу, обжигая и без того горячую, как при простуде, кожу. Ноги сами собой подкосились, и он осел на пол. Больше бороться не за чем. Дальше идти бессмысленно. Он до последнего хранил в тайне своё состояние, но участившиеся приступы разрушили его жизнь, раскричав всем — смотрите, вот он, Стайлз, который скоро сойдёт с ума. Стайлз, который уже потерял дорогу в свою реальность и разучился понимать написанное даже собственной рукой. Стайлз, который за всю жизнь не добился ответной любви той, без кого не представляет самого себя. Стайлз, который никому больше не нужен. Стайлз, который скоро умрёт. Теперь все вокруг только и будут сочувствующе складывать брови и смотреть так, словно всё понимают. Омерзительно. Отвратительно. Тошнит. Резко поднявшись с пола, не помня себя, Стайлз бросился в ванную и с силой разломил бритву на несколько частей, чтобы вынуть оттуда лезвие. Сколько раз он думал об этом? Планировал всё вплоть до мелочей. Сейчас самое время. Сейчас, пока всё не зашло слишком далеко, и он ещё может себя контролировать. Из крана струёй брызнула вода, и Стайлз, боясь передумать, быстрее поднёс лезвие к запястью, но тут же вздрогнул от собственного прикосновения. «Что я делаю?» — барабанной дробью простучало в висках. Страх липкой струйкой пота побежал со лба, заставив парня сглотнуть пересохшим ртом. Ненавистный приступ паники, мучающий его последние месяцы, снова овладел его сознанием и вынудил трясущиеся пальцы разжаться. Их вновь оказалось шесть.

***

Дни после признания Стайлза мучительно растягивались в недели. Прошло уже почти два месяца, и Лидия Мартин — единственная, кого он раньше не избегал, — тоже попала в «запретный список». Теперь Стилински молча посещал занятия и наспех убегал из класса, когда они заканчивались. Ни она сама, ни даже Скотт не успевали перекинуться с другом хотя бы парой слов, кроме скупых приветствий и прощаний, а навестить его дома никто не решался после случая, когда он выгнал оттуда МакКолла. Арджент пыталась найти в семейных архивах что-нибудь в помощь, но, к сожалению, не только медицина в его случае была бессильна. В последнее время Стайлз исчез совсем: не появлялся на учёбе и почти не отвечал на звонки. — Ты в порядке? — сидящий рядом в столовой Скотт выглядел обеспокоенным. — Да, сойдёт, — Лидия грустно улыбнулась. Её тщательно скрываемое беспокойство читалось на лице, как бы она ни старалась его отрицать. — Мы что-нибудь придумаем, — заверил альфа. — Обязательно. Девушка молча кивнула и, оставив остывшую еду нетронутой, попрощалась до понедельника. Дождь, ставший уже привычным явлением после жаркого лета, усиленно барабанил по стёклам её машины, когда она пересекала Дримин-сквер. Сентябрь озолотил первые листья и впустил холодные ветра с севера, которые не преминули пригнать за собой непорочные сизые тучи. Лидия выжимала педаль до пола и в начинающейся истерике мчала по улицам в сторону его дома. Стайлз Стилински. После случившегося девушка часто думала, а что он значит для неё? После того, как постепенно стали исчезать его ухаживания, глупые разговоры, улыбки, нелепые признания… С каждым днём всё тяжелее становилось на сердце, и всё безразличнее она смотрела на источающих для неё феромоны красавцев в школе. Стайлз Стилински — вырисовывалось размытой акварелью в голове. Стайлз. Дверь оказалась не заперта. — Стайлз? — громко позвала девушка, войдя внутрь и остановившись на пороге. Просторная гостиная, прежде всегда солнечная, потускнела на фоне непогоды и угрюмо встретила незваную гостью. Холостяцкая жизнь шерифа не мешала тому ежемесячно проводить генеральную уборку, но, видимо, после убийственной новости о неизлечимой болезни сына мужчина сдал по всем параметрам, окончательно забросив дела. Поэтому обстановка в доме больше была похожа на то, что кто-то без зазрения совести оставил все вещи и переехал отсюда подальше. Неужели шериф теперь живёт на работе? — Зачем ты пришла? Голос Стайлза прорвался сквозь заглушающий его дождевой барьер. Лидия повернулась на звук и непроизвольно вскинула ладони к губам, чтобы не вскрикнуть. Сказать, что перед ней стоял призрак, значило ничего не сказать. Юноша сильно похудел и осунулся; тёмные круги под глазами недвусмысленно свидетельствовали о груде бессонных дней и ночей, проведённых в мучительных приступах боли и паники. Усталость сплела огромную паутину на его лице, карие глаза помрачнели. На бледной коже правого предплечья уродливыми багровыми полосами растянулись три неглубоких пореза, как от когтей среднего размера кошки, контрастируя со ставшим более выраженным рисунком вен. Помятая одежда говорила о том, что Стайлз только что встал с постели. — Ты не приходил в класс, и я подумала, что, — девушка запнулась, — что что-нибудь могло случиться. — Ты подумала, что я уже умер? — усмехнулся он. — Так я пока ещё здесь. Недолго уже осталось. Держись подальше! Холодная сталь в его голосе обезоруживала. Стайлз повелительно указал на дверь, но Лидия и не подумала двинуться с места. — Мы волнуемся о тебе, Стайлз. — «Мы»? Кто эти «мы», Лидия? — он горько усмехнулся во второй раз и спустился с последних лестничных ступенек, приближаясь к ней. — Я не знаю, реальна ли ты сейчас. Не знаю, зачем вообще с тобой говорю. Я в панике, не могу унять дрожь, перед глазами который день всё расплывается, и они ужасно горят. Я скоро умру. И поэтому дал тебе право полностью наслаждаться жизнью, как ты всегда и поступала. Ты — моё. Мои крылья, моё небо, моя боль. Ты всегда знала это, Лидия. Но теперь… Я больше не путаюсь у тебя под ногами со своей любовью. Этого ты всегда хотела. И не надо сейчас из-за этой дурацкой болезни меня жа… Её губы рывком впились в его, утопив последнее слово о жалости в поцелуе. Судорожный глоток воздуха — и это действие повторилось. Лидия жадно вцепилась в его затылок, требуя ответа. Для Стайлза стремительнее забилось сердце, и он тут же забыл обо всём, захлебнувшись внезапно обрушившимся на него наваждением. Руки помимо воли обхватили желанную девушку за талию и между лопаток и едва ли не до хруста костей прижали её. Их поцелуи прерывались только на короткие шумные захваты воздуха сквозь поглощающее пламя. Через столько мучительных и безответных для него лет только теперь у Лидии не осталось никаких сомнений, и больше не требовалось слов, чтобы понять: он — её. В порыве овладеть им полностью девушка неуловимым движением стянула его футболку и сбросила с плеч уже расстегнутую блузку, тут же вернувшись к его губам. Но неожиданно Стайлз грубо отстранился и облокотился о спинку стоящего позади дивана, скорчившись от боли из-за перехватившего дыхания. — Стайлз?! — она испуганно заглянула в его лицо. — Что случилось? Стайлз! — Кажется, у меня приступ, — он хотел ответить ей что-то ещё, но голос его уже не послушался. Последнее, что он увидел перед тем, как его глаза навсегда закрылись, — в ужасе расширившиеся зрачки своей Лидии. По дому разнёсся оглушающий женский вопль.