Chaton

Двадцать пар любопытных глаз, дрожащая тишина и тяжёлая рука воспитателя на плече — именно таким Чуя запомнил свой первый день в интернате. Накахаре не раз приходилось менять место временного пристанища — родители часто уезжали в долговременные командировки, и с мальчиком попросту некому было оставаться, — поэтому он довольно быстро привыкал к новым лицам вокруг себя и так же быстро их забывал: в дружбе с другими детьми Чуя не видел никакого смысла — всё равно их пути рано или поздно разойдутся и никогда не пересекутся вновь. Впрочем, остальные тоже не проявляли должного дружелюбия к, как им казалось, высокомерному мальчишке, и обычно первый день в интернате заканчивался очередной потасовкой: роль вожака всегда доставалась тому, кто умел махать кулаками. Но здесь всё было иначе, потому что здесь были дети. Много детей. Они толпились, суетились, кричали, смеялись и лезли-лезли-лезли к нему, намереваясь подружиться — и от этого Чуя, едва сумев удержать на своём лице маску неприступности и хладнокровия, впервые захотел спрятаться куда-нибудь под стол. Сдержанное приветствие явно распалило интерес кучки и без того взбудораженных детей к его скромной персоне, и Накахара — которому, помимо всего, не нравилась откровенная фамильярность — то и дело слышал с разных сторон: «А можно звать тебя На-тян? А Чу-кун? Или лучше Чу-тян?». Гвалт стоял такой, что даже присутствие Фукузавы, старшего воспитателя, не сумело остудить этот чересчур дружелюбный настрой. Шумиха улеглась только под вечер, когда в корпус вернулся какой-то мальчишка. Вся свора, ещё недавно наседающая на смущённого таким вниманием Чую, моментально переключилась на высокого худощавого паренька, всего такого уставшего и взъерошенного, напоминающего своим неказистым видом потрёпанного котёнка. Возбуждённая появлением этого странного парнишки толпа тут же ринулась к выходу, едва не снеся мальчика с ног. Чуя слышал, как из всей этой своры доносилось напряжённое кряхтение и восхищённые детские восклицания, и видел, как из-под этого хитроумного сплетения рук и ног то и дело мелькала белая лохматая макушка. Фукузава, стоящий рядом, лишь устало выдохнул и произнёс что-то вроде: «Котёнок вернулся», но почему «котёнок», Чуя спросить не успел — воспитатель пошёл разнимать неугомонную детвору, явно собравшуюся затискать странного мальчишку до смерти. Впрочем, то, что все в группе проявляют трепетную и нежную, даже в чём-то рьяную заботу к Накаджиме Ацуши, Чуя узнаёт буквально через пару дней, когда какой-то парень из другого корпуса вдруг прижимает мальчишку к стене и начинает презрительно выплёвывать унизительные гадости тому прямо в лицо. — Да свершится кровавая месть, — звучит чей-то приглушённый голос за спиной, и Чуя, обернувшись, с удивлением понимает, что это Акутагава — самый молчаливый и неприметный парень из их группы. — Никто не смеет издеваться над Ацуши-куном, кроме меня, — вторит ему Рампо и поправляет очки. За ним, как будто услышав призыв к войне, подтягивается остальной корпус. И именно тогда Чуя понимает, что Накаджима Ацуши — неприкосновенен.

***

Почему этому странному мальчишке дали прозвище «котёнок», Накахара тоже узнаёт довольно быстро и, в общем-то, во всех подробностях. Это происходит вечером пятницы, когда многих детей родители и опекуны разбирают на выходные по домам, и в итоге в корпусе остаются они вдвоём с Ацуши и Куникида — воскресный воспитатель, замена Фукузавы. В тот день Накаджима, измотанный долгими слёзными прощаниями с детворой — как позже понял Чуя, такие «прощания» происходили под конец каждой недели — засыпает прямо на диване в холле, свернувшись истинно по-кошачьи и уткнувшись в острые колени носом. Куникида, видимо, привыкший к столь странному поведению воспитанника, укрывает его пледом (Накахаре почему-то кажется, что тот хранится в шкафу специально для таких случаев) и просит Чую, совершенно неожиданно (мальчишка поклялся, что неожиданно!) оказавшегося рядом, проследить, чтобы Ацуши после сна обязательно принял лекарства. Смерив напряжённым взглядом спящего мальчишку, Накахара тяжёло выдыхает: деваться некуда, к тому же его тоже клонит в сон, так что провести оставшийся вечер в компании Накаджимы было не таким уж и плохим вариантом. Но, только забравшись на диван, Чуя понимает, что уснуть ему вряд ли удастся: почувствовав рядом тепло чужого тела, Накаджима мелко вздрагивает и лениво тянется, постепенно перетекая — Чуя может поклясться, что мальчишка именно перетекал — в вытянутую форму и устраивая лохматую макушку на коленях парня. И тут же происходит то, что заставляет юношу поражённо застыть и вслушаться в завибрировавший тёплым покладистым урчанием воздух. Тихие раскаты, ласкающие непроницаемую тишину, игриво застывают и, лопаясь, начинают мягко оседать, словно брызги дождя, но тут же подхватываются новой волной мурлыканья — и Чуе кажется, что эта чехарда не уляжется никогда. Заворожённый, парень касается дрожащими пальцами кадыка Ацуши и сразу чувствует, как вибрация затрагивает кончики нервов и приятно согревает кожу. «Это… потрясающе», — с затаённым восхищением думает Чуя — и ещё думает о том, что ему эта черта мальчика определённо нравится. Скользнув ладонью по румяной щеке, Накахара аккуратно касается покрасневшего уха (Ацуши на это недовольно сопит, но глаз не размыкает), задерживается в ласковом касании у взмокшего виска и, наконец, зарывается ладонью во встрёпанные белые волосы, слегка надавливает на макушку. Урчание, на секунду-какую затихшее, вдруг становится громче в разы, и Ацуши, всё так же не размыкая глаз, доверчиво трётся горячей щекой о чужие колени, млея от незатейливой ласки. И именно тогда Чуя понимает, что Накаджима Ацуши — великолепен.

***

— А-цу-ши! — И тонкая ладонь ложится на голову, тут же взлохмачивая и без того всклоченные волосы. — Чу… Чуя-сан! — Накаджиме неловко: он чувствует, как волна вибрации поднимается от желудка, затапливает тёплым приливом грудную клетку, и с губ срывается тяжёлое приглушённое мурлыканье. — П-пожалуйста, прекрати, — жалостливо лепечет он, пытаясь отстраниться от навязчивого поглаживания, но длинные пальцы Чуи путаются в прядях и тянут назад, заставляя наклониться ближе — и ощутить горячее дыхание на губах. — Тигрёнок, ты такой милый, — тихо шепчет — почти мурлычет — Накахара, оглаживая большим пальцем покрасневшую щёку. Лицо Ацуши в такие моменты поистине обворожительно: пытаясь остановить неконтролируемое урчание, мальчишка стыдливо опускает глаза в пол, а его щёки заливаются густым, почти бордовым румянцем, и Чуя не может удержаться от соблазна коснуться трепетным поцелуем раскрасневшейся щеки мальчишки и скользнуть ближе к обкусанным губам. Накаджима, явно не ожидавший этого, тут же вспыхивает от смущения и накрывает рот подрагивающей ладонью: целомудренное касание тлеет под пальцами, но теплота от этого действия не хочет растворяться, а широкая улыбка Чуи и вовсе выбивает почву из-под ног и заставляет Ацуши возмущённо застонать. — Ты, карлик-недоросток!.. — слышится сзади чужое пыхтение, напряжённое и свистящее. — Это что такое было?! Накахаре не надо поворачиваться, чтобы узнать этот голос: Дазай всегда таскается за мальчишкой хвостом и громче всех заверяет по пятницам перед отъездом, что вернётся быстрее остальных, первым из первых, лишь бы успеть затискать Ацуши. Так что факт, что Осаму мог увидеть этот невинный поцелуй, Чую ничуть не удивляет. — Я ничего ему не сделал, — натягивая на лицо подначивающую усмешку, тянет парень и делает шаг в сторону Дазая, смотрящего на него яростно, почти что зло. — Всего лишь поцеловал. Наравне с тем, чтобы слушать урчание Ацуши и гладить его по голове, Чуя любит разве что дразнить и выводить из себя Осаму — и, кажется, у них это единственно взаимно. Дазай пыхтит от распирающего его грудь возмущения и сжимает до хруста кулаки: этому наглому рыжему выскочке явно не достаёт пары ярких синяков на смазливом лице; однако назревающую было драку прерывает хриплое, гаркающее покашливание, заставившее парней вздрогнуть от неожиданности. — Поцеловал, да? — Акутагава говорит тихо, едва ли громче, чем шёпотом, но его голос мурашками проходит вдоль позвоночника и серым потрескиванием застывает где-то в голове. В комнате тут же воцаряется тишина, и все взгляды, преисполенные праведного негодования, устремляются на Чую. — Накахара, любое посягательство на Ацуши жёстко карается. Ты ведь знаешь. Чуя кривится: это странное правило ему объяснили ещё в первую неделю, как раз после стычки с парнем из другого корпуса, причём объяснили так, что заводить знакомство, и уж тем более дружбу с Ацуши желание отпало почти напрочь. Тем не менее Накахара не может скрыть и удовлетворения от завязавшегося между ними тесного общения — уж очень мальчишка оказался притягательно-милым. — Но Ацуши сам не против. — Не в силах удержаться от самодовольной улыбки, Чуя поворачивается к напряжённо замершему мальчишке, нервно теребящему дрожащими пальцами свои перчатки. — Правда, Ацуши? Накаджима, только-только справившись с очередным приступом неконтролируемого мурлыканья и поборов своё смущение, в очередной раз заливается контрастным, почти ослепительным румянцем и поднимает испуганные слезящиеся глаза на застывшую в выжидательном молчании детвору. Поцелуй, который Чуя оставил в уголке его губ, до сих пор горел на нежной коже, и Ацуши не мог признаться, что на самом деле ему это даже понравилось. Но, кажется, Накахара это понимает по одному только взгляду, потому что его довольная улыбка становится шире — и это, конечно же, замечает Дазай, у которого желание врезать наглому выскочке перевешивает здравый рассудок. И поэтому уже через секунду, яростно рыча, пинаясь и сопя, они оба оказываются на полу с явным желанием отстоять честь Ацуши. Кто-то из детворы задорно кричит: — Ну всё, это война!