пока я не отыщу тебя вновь

Эта история началась еще давным-давно. В те далекие времена, когда дороги больше походили на истоптанные тропинки и древние леса господствовали на земле, когда люди жили в гармонии с природой, а боги могли без утайки спускаться с небес и свободно гулять рядом с людьми. Они не всегда раскрывали себя человеческому взору, но все же смертные знали, что боги всегда были где-то там, рядом с ними. Поэтому, как и во многих подобных легендах, люди поклонялись богам. Они сооружали святыни, храмы, посвящая всю свою жизнь преданному служению духам-покровителям, которых посчастливилось воочию увидеть лишь единицам. Они молились, и боги прислушивались к их мольбам. Так в мире царила гармония. Когда-то давно, еще с незапамятных времен, ты был одним из тех бессмертных богов. Святыня, которую они построили для тебя, была хоть и небольшой, но ее всегда поддерживали в чистоте и порядке. Ты приносил удачу всем страждущим, старательно вымаливающим твоей благодетели каждое утро, и заботился о них, обеспечивая хорошее здоровье и безопасность. Твои скудные силы едва могли удостоиться чести быть воспетыми в громогласных сказаниях, но народ и без того достаточно сильно почитал тебя, да и сам ты мог свободно скитаться по земле, когда только могло тебе вздуматься. Чаще всего ты принимал облик совы, способный издали наблюдать за всем происходящим. Ты уже давно потерял счет минувшим годам после того, как решил остепениться, чтобы охранять это крохотное селение, но никогда не забывал тот судьбоносный день, когда впервые увидел его. Он был хрупким пареньком, намного меньшим, чем все прочие деревенские дети, но голос его разливался по округе гораздо громче любого из них. И, казалось, широкая улыбка была неотъемлемой частью его самого, а волосы дикой копной торчали вверх, словно их невозможно было никакими усилиями причесать, но несмотря на всю эту броскую внешность, именно его глаза привлекли твое внимание. Огромные, круглые и поразительно золотые, заставляющие в одно мгновенье забывать, как дышать. Ты еще никогда не видел в этом мире более яркого, настолько же сильно переполненного жизнью существа. И тебя необъяснимо влекло к нему, как манит необъятное небо свободных птиц. Они называли его деревенским дурачком, потому как он только и умел смеяться, и никогда не мог оставаться на месте дольше, чем на несколько коротких мгновений. Они называли его безнадежным неудачником, потому как он никогда не смог бы вырасти таким же сильным, как и остальные дети, потому как по ночам его исхудавшее тело сотрясалось в приступах кашля, потому как его родители оставили все свои надежды и перестали молиться о благоденствии своего сына. Впрочем, это не мешало тебе следовать за ним, когда он днями напролет в одиночестве блуждал необъятными лесами. Ты встречал его в своем совином облике, и он приветствовал тебя с теплотой, которую ты никогда раньше не ощущал, будучи эфемерным, бессмертным в уплывающем времени богом. Он едва мог следить за исчезающей нитью своего собственного одностороннего разговора, часто отвлекаясь на порхающих мимо него бабочек или задыхаясь кашлем, но ты все равно упивался его компанией так, как никогда не делал этого прежде. Ты никогда прежде не встречал человека, душа которого блистала так ярко; он, казалось, даже слегка искрился блеклым светом, и, если бы ты не знал наверняка, то уж точно мог подумать, что он даже в каком-то роде был самым настоящим духом, а не простым смертным. Пока однажды утром ты не перешагнул порог своей святыни и обнаружил, что твой благоговейный луч света безнадежно померк, рассыпался на мириады осколков, замолчал навсегда. Это подношение, объясняли люди, ведь солнце уже слишком долго осушало их земли, и поля не приносили никакого урожая. Это подношение, оправдывались люди, отводя свои глаза от окровавленного кинжала и темно-алых брызг, пропитавших половицы внутреннего двора. Это подношение, воспевали люди, падая на колени перед безжизненным телом паренька, который умер так рано, еще слишком рано, не сумев дожить даже до своего совершеннолетия, не сумев защитить себя от вопиющего предательства всей деревни. Это подношение, верили люди, и ты разрыдался впервые с тех самых пор, как до твоих ушей только-только донеслись молитвы страждущих, а ладони ниспослали им первые благословения. Той ночью ты обернулся совой в последний раз и улетел далеко за горизонт, куда глядели глаза, пока твои крылья не онемели от усталости, а лунный свет привычно раскрыл для тебя свои уютно-домашние объятия. Ты упал на колени перед беловолосым богом и его напарником-вороном, утыкаясь челом в пол. — Я хочу переродиться, — сказал ты, подняв свои глаза, встречаясь с ореховыми омутами, где плескались непоколебимое спокойствие и многовековая мудрость, — как человек. Бог рассмотрел тебя с добротой в глазах. — Известно ли тебе, что можешь судьбу повторить Оикавы? Ты кивнул, услышав о своем бессмертном собрате, который отрекся от своей божественной сущности, чтобы последовать за темноволосым воином, похитившим его сердце несколько веков назад. С тех самых пор ты ничего не слышал о нем, хотя и ходили слухи, что он все еще искал, перерождаясь снова, и снова, и снова, своего возлюбленного воина. — С циклом новым каждым воспоминания твои стерты навеки будут. — Прежде чем ты сумел хоть что-то ответить, беловолосый бог поднялся со своего трона. Ворон, прежде сидевший на его плече, взлетел ввысь, кружа над твоей головой. — Знамо, и силы божественные оставят тело твое во веки веков. Как и твой возлюбленный, память чью тоже выбелит безвозвратно неусыпное время. Не в силах моих и оказать тебе помощь в поисках долгих сердцу твоему человека дорогого, но обещать лишь одно могу я — что перерождение испытывать будете вы раз за разом, пока не проснетесь в той одной жизни, где найдешь ты его во времени нужном, в месте правильном, — он одарил тебя мягкой улыбкой, а глаза его все еще лучились такой непередаваемой добротой, что тебе тут же едва ли не захотелось расплакаться вновь. — Да прибудет же удача с тобой, Кейджи. — Спасибо, — прошептал ты, прежде чем ворон приземлился на твою голову, и снежный водоворот ослепил твое сознание. Ты — сын фермера, мечтающий поскорее сбежать из этого захудалого города, чувствуя, как в твоем сердце бьется желание чего-то гораздо большего, кого-то гораздо лучшего. Ты не в состоянии этого объяснить, и, может, эти желания — просто результат привычки и десятилетий, проведенных в компании одних и тех же людей, с которыми ты был знаком еще с самого детства, но тебя все также не покидает чувство, что где-то там тебя ждет твоя судьба. Когда твой отец слег после тяжелой болезни, у тебя не осталось другого выбора, кроме как остаться и заботиться о нем. Ты — замечательный сын, заботливый фермер, потрясающий мастер на все руки. Ты проводишь свои дни на полях, отгоняя ворон, которые издалека наблюдают за тобой, пытаясь увидеть горизонт. Луна остается твоим единственным собеседником, когда твои мечты искрятся золотом и серебром, наполняя тебя невыносимой сердцу тоской. Но со временем ничего так и не меняется, как не меняешься и ты сам. На своем смертном ложе отец крепко хватает тебя за руку. — Прости меня, — хрипит он. — Я так и не дал тебе уехать отсюда. Ты лишь покачал головой. — Ты ни в чем не виноват. Просто мое время еще не пришло. По каким-то причинам эти слова звучат в твоей голове как неоспоримая истина. На твоем сердце все также осталась невыносимая тяжесть, и ты так никогда и не смог уехать из этого города, но все же в последний раз ты закрывал свои глаза преисполненный уверенностью, что у тебя еще будет другой шанс. Ты встречаешься с ним по разным (неправильным) сторонам баррикад. Его клан уже давно враждует с твоим, и ты всего лишь повинуешься приказам, потому что тебя учили, как правильно держать меч в руках, еще с тех самых пор, как только ты впервые встал на ноги. Ты далеко не претендент в очереди на следующего главу клана, поэтому тобой легко могут пожертвовать, даже не моргнув глазом. Но это совершенно не имеет значения. Впрочем, ты понимаешь, что все это никогда не имело значения, когда твои глаза застилают пот и кровь, а ладони начинают дрожать, раз за разом отражая его атаки. На его лице застыла широкая усмешка, такая же острая, как и литая сова на рукояти меча твоего господина. Все это никогда не имело значения, потому что сейчас он стоит перед тобой, прожигая своими ярко-золотыми глазами твою душу. В этой жизни он убивает тебя, не давая даже шанса вспомнить, где же прежде ты мог увидеть эти глаза. В этой жизни он, победоносный самурай, возвышается над твоим окровавленным телом, в то время как в небесах одинокий ворон расправляет свои крылья и улетает ввысь. Ты — всего лишь одна из многочисленных жен всемогущего императора. В то время как дворец одаряет тебя несметными кушаньями и великолепными шелками, ты лишь отрешенно смотришь вдаль, когда луна бледными лучами пробивается сквозь твое окно. Ты всегда хотела чего-то гораздо большего, кого-то гораздо лучшего. Император позвал тебя к себе лишь однажды, как только ты впервые прибыла во дворец. Ты совершенно не питаешь желания рождать ему наследника, хотя и прекрасно понимаешь, что это — единственный способ остаться здесь в живых. Он — генерал Левой Гвардии, и хотя все еще слишком юн, его золотые глаза блестят предельной уверенностью, неоспоримой силой и желанием любыми силами выполнить приказы своего императора. Ты влюбляешься в него, как и луна поднимается на небосвод каждую ночь — уверенно, безотчетно, неизбежно. Но во дворце даже у стен есть глаза, и пока в твоей груди разгорается пожар каждый раз, когда взгляд его глаз замирает на твоем лице, а душа, кажется, возносится до небес, когда он прикасается к тебе, его в конце концов поймали с поличным и бросили у ног императора и его верной прислуги. Ты только и можешь беспомощно смотреть на его казнь, неспособная сдвинуться со своего места подле императора, ставшего для тебя настоящей ловушкой. Прежде чем лезвие качнулось вниз, он поймал твой взгляд, посылая по телу одну прощальную волну дрожи своим пронзительно-чистым золотом глаз. С дворцовых крыш тут же срываются стаи воронов, оглушающе хлопая крыльями, пока жизнь медленно покидает его глаза, и ты обречена доживать свой век в темницах, окруженная медленно опадающими наземь иссиня-черными перьями. Воздух вокруг больше похож на туман, пропитанный дымом и запахом табака, заполненный звуками пьяного улюлюканья, хихиканья и приглушенных стонов. Ты осматриваешь взглядом комнату, без особого интереса потягивая выпивку из собственного стакана. Прийти в этот притон было явно не твоей идеей, да и вообще ты бы вряд ли когда-то решился на нечто подобное, но все равно тебе не остается ничего другого, кроме как подчиниться воле случая. Твои напарники и босс уже исчезли куда-то вместе с симпатичными, деланно-учтивыми шлюхами, пропитанными дешевыми духами. — Привет-привет, — промурлыкал тебе на ухо вкрадчивый голос. Бросив взгляд через левое плечо, ты увидел высокую женщину с притягательной внешностью, в длинном, серебряном, словно сама луна, сусошики, сидящую рядом с тобой. Она наклоняется вперед, чтобы налить еще немного сакэ в твою чашку, и весьма удачно демонстрирует свою грудь, выглядывающую из-под гладкой ткани, свободно обвязанной вокруг талии. Она смотрит на тебя из-под своих длинных ресниц, и ты едва ли не теряешь в то же самое мгновение сознание, когда ее золотые глаза встречаются с твоими. — Надеюсь, Вы не против, если я составлю Вам компанию сегодня ночью? — спросила она все тем же глубоким, обволакивающим голосом, который вызывал волны мурашек под кожей, по каким-то неизвестным для тебя причинам. Ты все еще не можешь отвести взгляда от этих глаз. Они кажутся тебе отчего-то до боли знакомыми, хотя ты и можешь поклясться, что никогда раньше за всю свою жизнь не видел эту женщину. — Твои глаза, — выдыхаешь ты, наблюдая за тем, как незнакомка пораженно моргает. Она мгновенно подносит руку вверх, скрывая ладонью свое лицо. — Извините, — пробормотала она, отбросив былые мурлыкающие нотки в голосе. — Они странные, неправда? Но такой уж я родилась, ребята говорят, может, это все из-за моей смешанной крови, хотя я толком-то и не знаю. Видите ли, я даже не знаю, кто мой отец, так что вполне может быть, что во всем виноват этот чертов ублюдок. Извините, я не должна была сквернословить, они говорили, это отталкивает клиентов… Я сейчас же найду Вам другую прислужницу, если Вас настолько сильно пугают мои глаза… Ты тянешься рукой вперед, пытаясь помешать ей уйти, только-только оправившись после внезапно накатившего на тебя потока слов. — Нет, — ты отвечаешь ей, снова встречая ее пристальный взгляд. — Твои глаза. Они прекрасны. Золотые глаза всматриваются в твои собственные, и ты чувствуешь, как твое сердце гулко ударяется в груди, в муках прежде не известного для тебя чувства. Ты никогда прежде не видел эту женщину в своей жизни, но что-то в этих прекрасных глазах и ладонях, идеально помещающихся в твоих руках, мягко соприкасающейся с твоим телом коже и невесомо целующих тебя губах, прикосновениях, разжигающих огонь в душе, и легкой дрожи, пробивающей ее тело от каждого твоего ответного прикосновения… все это буквально кричит правильностью. Пока луна не растворяется за горизонтом, и ты уезжаешь вместе со своим боссом, оставляя после себя только воспоминания о впивающихся в самую душу золотистых глазах, которые сияли гораздо ярче нескольких золотых монет, брошенных тобой на подносе в ее комнате. Дороги без устали тянутся вперед, а твои ноги изнывают после долгого пути, но все же ты продолжаешь идти вперед, сохраняя в сердце необъяснимую жажду скитаний по неистоптанным тропам и путям. Неустанно разыскивая что-то неопределенное, хоть и совсем не уверен, что сможешь эту неизвестность отыскать. Твои сны непрерывно преследуют вспышки ослепительного золота. Несмотря на то, как далеко ты путешествуешь, каких достигаешь неизведанных земель, два золотых огонька так и остаются за гранью недосягаемости, оставляя тебя лишь слепо блуждать в темноте. Жизнь напоминает тебе отчаяние. А может быть, все это лишь твое проклятие? На седьмом году путешествий ты натыкаешься на небольшую деревеньку в лесу. Люди здесь вполне дружелюбные, хоть ты и едва умеешь разговаривать на их языке. Им нравится твоя музыка, и этого вполне хватает, чтобы заработать себе на ночлег и небольшой сытный ужин. Ты так долго скитался по стране, что теперь отдых кажется тебе настоящим раем. Чья-то крохотная рука слабо тянет тебя за рукав. Возле тебя стоит маленький мальчик, что-то взволнованно лепеча. Ты не понимаешь ни слова, но даже это не может умерить его необузданный восторг. Он прыгает на месте, словно кузнечик, а его голос звучит громко и ясно, словно высившееся над тобой синее небо. Ты не можешь сдержать улыбки, видя его восторг, но затем замечаешь его глаза, скрытые под косматыми вихрами серо-черных волос. И едва не роняешь свой инструмент наземь. Они бездонные, круглые и непростительно золотые. Они похожи на те самые омуты из твоих снов, те самые глаза, горящие далекими звездами в дни ослепительного полнолуния, и ты чувствуешь, что твое сердце пропускает удар от осознания этой простой правды. Не считая одного «но». Этот мальчик слепой. Ты проводишь все свои оставшиеся дни в этой деревне, без устали играя песни для мальчика с поблекшими золотыми глазами, который, кажется, никогда не устает от твоих мелодий. Он улыбается тебе даже при том, что ты едва можешь поддержать с ним хоть какой-то разговор. И что-то в твоей груди отзывается на его заразительно-ослепительную улыбку. Но, в то же время, где-то глубоко в душе ты едва можешь сдержаться, чтобы не заплакать. Ты не понимаешь почему. И никогда этого не узнаешь. Ты — дочь дворянина, хоть и душа твоя совсем не может этого принять. Не проронив и слова, ты молча страдаешь, надевая вычурные платья и переживая очередные уроки танцев, но, в общем-то, ты просто мечтаешь о том, когда же твой учитель наконец отпустит тебя поздним вечером. И ты наденешь потертые брюки, которые тебе чудом удалось своровать в хижине прислуги, связать волосы и спрятать их подальше от своих собственных глаз, так, чтобы ты могла притвориться, что они короче, чем на самом деле — как того требуют негласные правила поведения будущей леди. Но в поместье живет мальчик приблизительно одного с тобой возраста, сын одного из садовников, который ждет тебя у черного входа. Его глаза своим золотом напоминают яркое полуденное солнце, а улыбка своей ослепительностью может затмить самый долгожданный рассвет. И пусть его рот не закрывается ни на мгновенье, но он без колебаний берет тебя за руку и смотрит на тебя так, словно ты независимая личность, словно ты — необузданная сила, с которой всегда нужно считаться, словно ты «ну нихрена ж себе, прям самый мужицкий мужик». Он заставляет тебя чувствовать себя действительно счастливой и по-настоящему живой, чего для тебя прежде никто и никогда не делал. В этой жизни тебе (едва успевшей сформироваться физически женщине) уже пятнадцать лет, и ты до безумия жалеешь, что не родилась парнем, когда его насильно вырывают из твоего маленького мирка. Тебе не дают и шанса хотя бы как следует с ним распрощаться и увозят далеко-далеко, чтобы выдать замуж за человека, которого ты никогда прежде в глаза не видела и совершенно точно не хотела бы когда-либо знать. Твой друг не сможет даже написать тебе письма, ведь ты так и не успела научить его писать — лишь с горем-пополам читать твои же письма, — и ты едва сдерживаешь слезы при мысли о том, что теперь ты вынуждена жить жизнью, которая (как ты прекрасно знаешь!) совсем не принадлежит тебе. Но больше всего ты сдерживаешь слезы, зная, что расстаешься со своим лучшим другом, и только другом, уже навсегда. Звуки истошных стонов, хриплых вздохов и надломанных всхлипов уже стали настолько привычны твоему слуху, что ты даже не можешь припомнить те беззаботные деньки, когда воздух не был переполнен этой отвратительной какофонией. Но у тебя совсем нет времени на бесполезные жалобы, потому что носилки с пострадавшими продолжают безостановочно скользить мимо тебя, а накрытые порванной тканью трупы просто беспомощно вывозят прочь. Твой девственно-белый медсестринский халат уже дважды отбеливали самым сильным раствором хлора, но алые пятна и металлический запах крови и дезинфицирующих средств постоянно преследуют тебя, оставаясь уже неотъемлемой частью твоего сознания. — Еще один раненный! Эй ты, там, скорее тащи сюда свою задницу и помогай! — Есть, мэм! Ты схватываешь в охапку столько рулонов бинтов, сколько можешь, спеша туда, где старшая медсестра уже склонилась над новеньким пострадавшим, попавшим в твой госпиталь. Ты едва не роняешь наземь бандажи, когда видишь распластанного на кровати солдата. Вся левая половина его тела — кровавое, изжеванное месиво, а его легкие сокращаются в неровных, надсадных хрипах. Ему все еще удалось каким-то чудом сохранить в целости обе ноги, но вдоль его левой щеки, опускаясь еще ниже по лицу, алеет огромный разрез, словно оставленный каким-то острым, внезапно разорвавшимся предметом. Ты понимаешь, что такие ужасные ранения могла оставить только осколочная граната. Как и понимаешь, что этот парень уже доживает последние мгновения на своем смертном одре. Старшая медсестра поворачивается к тебе, сжав губы в тонкую, изможденную тяготами жизни линию. — Он все еще в сознании, — говорит она, и это — все, что ты должна знать. Ты мгновенно подбегаешь к нему, сохраняя спокойствие на своем лице, чтобы не выдать этому бедному солдату, насколько серьезными и смертельными оказались его повреждения. — Здравствуй, — говоришь ты ему, крепко сжимая в руках его ладонь. — Я — медсестра, и здесь ты в полной безопасности. Теперь с тобой все будет в порядке. Он, кажется, едва может заметить твое существование, пораженно и совершенно бесполезно хватая ртом воздух, то открывая, то закрывая свои подрагивающие глаза. Затем они внезапно раскрываются, теперь уже всматриваясь прямо на тебя. От этого пристального, пробирающего до костей взгляда ты едва не забываешь, как дышать. — Куроо, — прохрипел он, пока с краешка его губ медленно стекала вниз тонкая струйка крови. — … он… он же жи… он ведь смог… он не мог умереть, его же… дома Кенма… ждет, я пытался… прошу… Ты и понятия не имеешь, о ком он говорит, конечно же, совершенно не имеешь понятия. Ты сжимаешь еще крепче его руку, и в ответ он ненадолго смолкает, словно забыв, как дышать. — Он в порядке, — заверяешь ты его, хоть и не можешь знать наверняка — ложь сейчас говоришь или правду. — Он в порядке. И ты в порядке. Теперь ты в безопасности. Все будет хорошо. — Ты только и можешь снова и снова повторять эти слова, даже при том, что для тебя они уже давно утратили весь свой смысл, после того, как ты успокаивала ими бесчисленное множество точно таких же раненных солдат, умерших на твоих руках. Он сжимает твою руку так сильно, что ты наверняка знаешь — позже на ней появятся болезненные синяки. Он кашляет, издавая сдавленные, шумные хрипы. А затем снова поднимает на тебя взгляд своих ярких и пронзительно-уверенных глаз, и на одно короткое мгновение ты почти можешь увидеть перед собой сильного, волевого человека, которым раньше был этот парень. Но из его ран все еще немыслимо сильно хлыщет струями кровь, а в запасе у него наверняка остаются считанные минуты. Ты совершенно ничем не можешь ему помочь. — Прости, — говорит он, так ясно, что ты можешь почти притвориться, что он не бредит, балансируя на грани жизни и смерти. — Но, похоже, и в этой жизни мы встретились в совершенно неправильное время. В четыре тридцать восемь утра, когда луна уже начинает исчезать за горизонтом, еще один солдат умирает прямо на твоих руках. Шесть часов спустя, когда во время очередного налета бомбардировщиков ты испускаешь свой последний вздох, прощальным воспоминанием в твоей памяти полыхают золотые огни его глаз, пока умирающий парень клятвенно обещает тебе, что когда-нибудь вы еще отыщете друг друга снова. А в вышине над крышами полевого госпиталя поют свою прощальную песнь стаи черных воронов. Независимо от того, с каким рвением ты смешиваешь краску, ты никогда не можешь найти правильный цвет. Это неправильно. Всегда неправильно. И ты снова в отчаянии отбрасываешь прочь свою палитру. Твоя комната переполнена десятками таких же перепачканных дощечек и пустых тюбиков с красными, желтыми, белыми и оранжевыми цветами. На стенах красуются полузаконченные картины, а за окном сияет заходящая луна и скопом парят в небе вороны, но твой последний холст остается все таким же белым и девственно-нетронутым. Ты прекрасно понимаешь, что все это безнадежно, но все же не можешь прекратить свои скудные попытки претворить в жизнь эти пронзительные золотые глаза, которые всегда преследовали твои сны, сколько ты себя можешь помнить. За твоей спиной едва слышно скрипят деревянные половицы. Шаги. Вздохнув про себя, ты поворачиваешься на носках. Дворецкий твоего отца протягивает листок с аккуратно выведенными словами, приглашая тебя на ужин. Ты киваешь в ответ, и он, откланявшись, уходит обратно за дверь. Ты совершенно не хочешь идти на ужин, зная, что это будет просто очередная невыносимо смущающая пытка, в окружении всего семейства, усаженного вокруг длинного элегантного стола, и удушающей тишины. И, хоть ты не можешь слышать даже эту тишину, но все еще способен ощущать ее, словно тонкое одеяло из пыли, покрывающей твою кожу. Тебе противно это чувство. Убрав в сторону свою кисть, ты спускаешься вниз по лестнице в столовую. Но в комнате тебя уже ждет какой-то незнакомец. Ты останавливаешься, бросая хмурые взгляды в чужой затылок. Тебе противно, когда в доме появляются гости, потому что они всегда видят в тебе только какого-то загнанного зверька из зоопарка или невероятно тупого ребенка. Хотя ты вовсе не тупой, отнюдь, все как раз с точностью до наоборот — тебе всего лишь не повезло родиться глухим. Но, как единственный сын своего отца, ты гордо поднимаешь подбородок и садишься за стол напротив нового гостя. Только после этого ты поднимаешь глаза, чтобы поймать его взгляд. И именно в это мгновение ты забываешь, каково это — дышать. Эти золотые глаза. Они реальны. «Это сын одного из моих друзей, — пишет тебе отец. — Он женится на твоей сестре Юки следующей весной». «ПРИВЕТ! — пишет парень своими неразборчивыми каракулями. — ПРИЯТНО ПОЗНАКОМИТЬСЯ С ТОБОЙ, МОЙ БУДУЩИЙ ШУРИН!» Ты смотришь в эти яркие золотые глаза и не можешь понять, отчего твое сердце так мучительно сжимается с каждым новым ударом. Ты никогда не сможешь найти правильный цвет. Ты просыпаешься от внезапного мурлыканья, мягко разливающегося в твоих ушах. Твои глаза застилает какой-то комок черного меха, и ты медленно отталкиваешь непонятное нечто в сторону. Комок тут же удивленно вздрагивает, слегка сбивая тебя с толку, но еще больше твое внимание привлекает чей-то громкий крик: «Куроо! Куроо, и как тебя только занесло в чью-то чужую кровать!» Тебе удается как следует приподняться на локтях далеко не с первой попытки, и незнакомая кошка, развалившаяся на твоей груди, грациозно спрыгивает с крохотной кровати, подбегая по девственно-белым плиткам к какому-то парню, едва-едва переступившему порог твоей комнаты. Внезапный посетитель в такое время дня невольно заставляет тебя удивленно сморгнуть. — Тупой кошак, — пробормотал парень с выражением невероятной заботы на лице, подбирая на руки своего питомца. А затем перевел на тебя взгляд и улыбнулся. — Прости за это, мой кот просто обожает убегать, куда только глаза глядят. Надеюсь, он тебе не слишком сильно помешал. Ты слегка качаешь головой в ответ, тут же останавливаясь после двух категоричных кивков, потому что уже этот легкий жест вызывает у тебя невыносимое головокружение. — Он был теплым, — признаешься ты, но тут же замолкаешь, совсем не понимая, почему вообще решился сказать нечто подобное. Парень удивленно смигивает. Он украдкой подходит ближе, продолжая держать на руках уютно свернувшуюся в калачик кошку. — Неужели ты замерз? Ты вообще какой-то бледный, но, знаешь, в плане бледный, ну, от болезни… Но ты не подумай, что я хочу поиздеваться над тобой, я это правда не со зла! Ты же замерз, не так ли? Может, я пойду попрошу там немного подкрутить отопление? Да и в комнате Кенмы была чуть ли не настоящая Аляска, так что, может быть, тут какая-то фигня с самим зданием? Может, ты хочешь, чтобы я сам пошаманил и накрутил тебе самую адскую жарень, прям как в жерле вулкана? О! Или ты хочешь, чтобы Куроо снова поспал рядом с тобой и согрел своим магическим кошачьим теплом? Потому что ты ему, кажется, жутко понравился! Ты слегка опешил, узнав, насколько этот незнакомый парень на самом деле любитель поболтать. — Не стоит, правда, — коротко отвечаешь ты. — Ну, если хочешь, я могу составить тебе компанию, чтобы тебе больше не было холодно. — Он отодвигает стул, покоившийся у твоей кровати. — Хорошо, — к своему собственному удивлению, соглашаешься ты, несмотря на то, что уже две недели к ряду напрочь отказывался принимать у себя в доме каких-либо посетителей. Какой в этом вообще смысл, думал ты, если тебе все равно не суждено когда-либо снова покинуть эту смертную камеру. После этого он навещает тебя каждый день, и ты с нетерпением ждешь очередного визита своего соседа. Он рассказывает тебе о своих лекциях, все новых изощренных проделках любимого кота, о том, насколько сильно он обожает волейбол, а его друг Кенма медленно идет на поправку. Ты не можешь сдержать улыбки, слушая его удивительные истории, и уже упиваешься настоящим счастьем, только наблюдая за его восторженным жестикулированием, энергичными взмахами ладоней и ярким блеском золотых глаз, загорающихся новыми оттенками от вспышек постоянной радости. Тебе и правда нравятся его глаза. А засыпаешь ты уже только глубокой ночью, озаренный бледным светом луны, и видишь сны о таких родных золотых глазах, горящих еще ярче самого раскаленного золота. Но в конце концов, даже он успевает заметить, насколько быстро ослабело твое тело. Во время своего последнего визита он все не отпускает твоей ладони. Ты не признаешься ему, что один лишь этот жест — твои и его крепко сплетенные пальцы — уже согревает тебя в сотни раз лучше, чем любое одеяло или самый мощный в мире обогреватель. Он прожигает тебя своими золотыми глазами и, как всегда, улыбается, хоть и на этот раз его улыбка омрачена тенью печали. — А знаешь, я, может, и забрел в твою квартиру просто по чистой случайности… Но у меня такое чувство, что я уже целую вечность знаю тебя, — внезапно признается он. Ты киваешь, отчаянно желая ответить «у меня тоже», но силы уже давно покинули твое слабое тело. Он улыбается снова, но в его глазах почему-то блестят молчаливые слезы. — Спасибо за то, что был моим другом. Как же мне жаль, что я не успел найти тебя раньше, — он тянется к тебе ладонью, убирая черные прядки с лица. А когда он говорит вновь, его голос предательски дрожит: — Поправляйся скорее, ладно? Ты больше никогда не увидишь его вновь. В этой жизни ты влюбляешься в него в колледже. Вы оба первенцы в своих семьях, которым выпадает шанс учиться после школы в институте, и ты относишься к этому со всей возможной серьезностью. Но когда твой сосед по комнате из рук вон фальшиво голосит в душе какую-то американскую песенку о синих замшевых ботинках, когда он приносит тебе запасную мясную булочку, купленную в автомате вдоль по улице, когда ты просыпаешься как раз в тот самый момент, когда он уже переодевается, и ты своими собственными глазами видишь, нет, пожираешь эту широкую мускулистую спину — вся твоя концентрация безбожно летит ко всем чертям. Ты отсылаешь домой письма, где с чувствами рассказываешь обо всех своих лекциях и возможном блистательном будущем. И только самому себе ты пишешь письма о том, насколько же крепкой может выглядеть чужая спина, каким теплым может оказаться на ощупь желанное тело, насколько потрясающе красивыми могут быть золотые глаза. Но ты просто делаешь вид, что это безумное увлечение — всего лишь очередной период в твоей жизни, который с легкостью можно пережить. Ровно до тех пор, пока вы оба, пьяные в стельку, не возвращаетесь в свое общежитие после буйной вечеринки, а лунный свет пробивается в комнату через открытое окно. И, каким-то чудом протиснувшись в дверной проем и небрежно отбросив в сторону обувь, ты, в конечном счете, оказываешься на его кровати, с уже полностью расстегнутой рубашкой, прижимаясь губами к его мягким устам и переплетаясь влажными языками друг с другом в такт. И, Господи, как же сильно обжигают его ладони твою обнаженную кожу, какой же невыносимый пожар разгорается внизу твоего живота от одних лишь прикосновений чужих пальцев. Его золотые глаза горят в темноте, словно настоящие светлячки, и навсегда вжигаются в твою память, как и его сладостные прикосновения, метки засосов, причудливыми узорами впивающиеся в твою кожу, и самое настоящее раскаленное пламя, которое он вливает вместо крови по твоим венам. Вы оба засыпаете уже глубокой ночью, прижимаясь как можно ближе друг к другу в поисках такого нужного тепла, и просыпаетесь только от пронзительного карканья черного ворона, парящего за окном. Ты продолжаешь писать ему письма, пока не испускаешь свой последний вздох, в окружении всех своих бесчисленных внуков и их многодетных семей. Хоть и запоздало вспоминаешь, что никогда так и не решился эти письма ему отослать — только в своих ярких полуночных снах. Когда солдаты приходят и в твой дом, первое, о чем ты вспоминаешь в этот ужасный момент — его образ. Он сейчас уже, наверное, исколесил больше полумира, одетый в армейскую униформу, уверенно вглядываясь за горизонт своими пронзительно золотыми глазами. Последнее письмо пришло от него только месяц назад, и своими размашистыми, неразборчивыми каракулями он писал о том, насколько сильно отличалась европейская почва по сравнению с их родным домом, что все призывники, как на подбор, говорят на английском языке, хоть и на совершенно разных диалектах, насколько тесные и переполненные на самом деле казармы и как же сильно он счастлив служить своей стране, с честью и гордостью побеждая немцев на передовых флангах контратаки. Впрочем, он умолчал о том, что командование намеренно отделяет всех солдат азиатского происхождения, даже если они родились и выросли на американской земле. Он умолчал о нечеловеческих условиях их каждодневных сражений, о том, как же на самом деле рискованно и опасно вообще держать в руках огнестрельное оружие — и как родная страна вынуждает его пожертвовать своей собственной жизнью, все еще выставляя его в глазах миллионов самым последним в мире шпионом. Впрочем, ты прекрасно знала об этом, как и о том, что когда-нибудь и твою семью в холодных тисках сожмет ненасытная рука войны. Но все же ты не смогла его остановить, не сумела убедить его остаться и не подписывать контракт на служение в армии — ему ведь только восемнадцать лет, он ведь все еще такой юный мальчик (в чем иногда ты даже еще больше убеждаешься, в свои-то семнадцать лет). — Мы еще обязательно встретимся на той стороне, — клятвенно обещает он, целуя костяшки твоих пальцев на перроне вокзала, подальше от любопытных глаз. Ты вжимаешь в его ладони секундомер, сделанный вручную еще твоим прадедом и давным-давно переданный тебе в наследство. — Амулет, — шепчешь ты, игнорируя свое сердце, разрывающееся на части в груди, — чтобы ты не забывал обо мне и о нас. И только несколько лет спустя, когда тебя молча, без каких-либо объяснений наконец-то выпускают из лагерей, ты получаешь крошечную посылку с одиноким секундомером внутри. Ты — счастливая замужняя женщина, или так ты привыкла думать, пока судьба не свела тебя с новой соседкой по дому. Она шумная, вечно восторгающаяся любым мелочам девушка и хранит в запасе просто целый арсенал всевозможных сплетен и историй, которые ты готова без устали слушать в любое время дня. И ты, и твой муж всегда рады принимать ее у себя в гостях, хоть нередко после таких визитов вы чувствуете себя так, будто только что пережили настоящий Армагеддон. Но отчего-то ее золотые глаза манят тебя так сильно, как еще никто и ничто не привлекало твое внимание в этой жизни. Ты чувствуешь себя и немного виноватой, потому что даже твой муж никогда не мог разжечь в твоей груди такой необузданный пожар. Тебя воспитывали в типичной консервативной семье, поколениями сохраняющей древние традиции, но почти каждой безлунной ночью ты грезишь о чьих-то сильных руках, заразительном смехе и пронзительных золотых глазах. — А тебе она и впрямь очень понравилась, хах? — однажды за завтраком задается вопросом твой муж. Его узкие темные глаза прожигают тебя взглядом из-за газеты, и ты слегка краснеешь, но совершенно точно не потому, что так уж устроен ваш брак. — У нее занятный характер, Аки, — ты отвечаешь мягко, переключая все свое внимание на рис, который ты продолжаешь накладывать в его тарелку. Когда он только задумчиво хмыкает в ответ, ты ставишь перед своим мужем тарелку с едой и наклоняешься, чтобы поцеловать его в щеку. Ты пальцами зачесываешь назад его прямые светлые волосы, и он слегка поворачивает голову, чтобы поцеловать тебя в ответ. Ты прилагаешь все свои усилия, чтобы выбросить из головы мысли о своей жизнерадостной соседке. — Однажды, в далекие времена существовал совиный бог, который приносил удачу всем страждущим людям, возносившим ему молитвы. Он влюбился в смертного и решил отречься от своей божественной сущности, чтобы жить, уже как человек, вместе со своим возлюбленным. Но только взамен на это его воспоминания стирались каждый раз, когда он снова переживал очередную реинкарнацию, и двое несчастных возлюбленных были вынуждены перерождаться на протяжении многих столетий и веков, пока, наконец, не отыщут друг друга, и с тех пор заживут вместе долго и счастливо. Ты хмуришься. Почему-то тебе совершенно не нравится эта легенда. — Какая-то это слишком печальная история, — заныл позади тебя мальчишка, накручивая на палец свои шоколадно-каштановые прядки. Его карие глаза загораются непонятной скорбью, и ты молча поддакиваешь его чувствам. — Что? И почему это вдруг? Да тут же почти вся Вселенная крутится вокруг сов! Это же так романтично! Ты снова поворачиваешься к своему сэнсэю, наигранно-обиженно выпятившему нижнюю губу. Даже его черно-серая копна волос слегка подпрыгнула вверх, пока мужчина с огромным энтузиазмом читал легенду о совином боге. Тихо вздохнув, ты приподнял вверх свою руку. — Они ведь смогли найти друг друга? — спрашиваешь ты, отчего тот самый ребенок тихо хихикает за твоей спиной. Сэнсэй, нахмурившись, посмотрел на книгу в своих руках. — Ну, тут все описано немного туманно… — Этого самого «И зажили они вместе долго и счастливо» вообще не существует! — снова заговорил сидящий за твоей спиной мальчик, перестав играться со своими завитками. Вокруг него, тут же разразившись хихиканьем, согласно кивают девчонки. Он скрещивает руки на груди, сохраняя выражение невероятной серьезности на хмуром лице. — Если их воспоминания всегда стираются, как тогда они вообще смогут найти друг друга? А даже если им и повезет, то откуда вам-то знать, смогут ли они после этого остаться вместе навсегда? — Не будь уже таким скептиком, — рявкнул сидящий рядом с ним темноволосый мальчик, закатывая глаза. — Если он бог, значит, судьба обязательно им поможет. — Э, ты веришь в судьбу? Как мило, Ива-чан~! — Заткнись, Дуракава. — Сэнсэй! А Ива-чан ругается! Ты молча наблюдаешь за тем, как сэнсэй пытается усмирить других детей. Он и сам слишком сильно похож на одного большого ребенка, со своим заразительным смехом и ярко горящими от невыразимого восторга глазами. Иногда ты и сам не можешь понять, как вообще такой беззаботный человек смог стать учителем. Но он всегда считает вас, маленьких детей, самыми настоящими гениями во плоти, в отличие от многих других взрослых, поэтому ты не можешь не признать, что он, в конце концов, — замечательный сэнсэй. Хоть и последняя история почему-то все не дает тебе покоя. — Это несправедливо, — неслышно бормочешь ты, — провести целые столетия в поисках своего возлюбленного ведь так утомительно. Это совсем не справедливо. — Что такое, Кей-чан? У тебя появился вопрос? — Нет, сэнсэй. И я — Кейджи-кун. — Да, да. А теперь собираемся все вместе, ребятня, пришло время занятной математики! Первый, кто будет больше всего — и, главное, правильно — отвечать на мои вопросы, получит от меня самый потрясный приз! В этой жизни ты находишь его слишком поздно. Его могилу заполняют сотни цветов от близких друзей и родных, и ты безмолвно стоишь напротив нее с горькими слезами на глазах. Ты никогда не знал его, но, боги, как же тебе жаль, что ты так и не успел с ним познакомиться. Ты совершенно не можешь объяснить, почему вдруг какой-то незнакомый человек, умерший на другом конце земного шара, смог перевернуть весь твой мир с ног на голову, но всего лишь один факт остается таким же неоспоримым, как и луна, поднимающаяся на небосвод каждый новый день: именно он — причина твоего невыносимо долгого путешествия. И хотя друзья списывают это все на банальное желание повидать мир, но теперь ты прекрасно понимаешь, что именно его ты искал всю свою сознательную жизнь. Да только твои бесконечные поиски оказались безнадежно тщетными вновь. Где-то за горизонтом разливается протяжное карканье черного ворона. Он — сын успешного предпринимателя, а ты — всего лишь обычный парень, мечтающий стать фотографом. И ты как никто другой знаешь о том, насколько неправильны ваши отношения. Но он впервые приносит в твою жизнь такое поистине настоящее, всеобъятное, никогда прежде не известное тебе счастье. Тебе нравится, с каким упоением он может рассказывать о всех своих безумных выходках, до которых они вместе с Куроо вообще могут додуматься, словно это самые удивительные истории из его жизни; тебе нравится, как он почти всем своим телом сотрясается в приступах смеха; тебе нравится, как ярко загораются его глаза, когда он смотрит только на тебя одного. Тебе нравится он. Ты любишь его. Благодаря ему ты впервые можешь почувствовать себя по-настоящему цельным человеком. Словно все это время твоей душе не хватало какой-то важной частички, о существовании которой ты даже не догадывался, пока он не появился в твоей жизни и заполнил все недостающие пробелы твоего сердца. Благодаря ему, уверен ты, и целый мир не сможет встать на пути к долгожданному счастью. Ведь пока он остается рядом с тобой, тебе ничто не сможет помешать. Возможно, именно поэтому ты так наивно позволяешь усыпить свою бдительность и слепо отдаешься мимолетному счастью. Ты ведь знал, как сильно его отец возненавидел тебя за то, что ты посмел совратить его сына и навсегда испортить его молодую жизнь. Но ты все равно решил все это проигнорировать, ведь теперь, наконец отыскав своего возлюбленного, ты совершенно точно не можешь позволить ему так просто уйти. Почему-то тебя не покидает это странное ощущение, что если ты все-таки отпустишь его сейчас — то уже никогда в жизни не сможешь найти такого же потрясающего человека, как он. В конце концов, все обрывается лишь в одно короткое мгновенье, чересчур неожиданно для тебя. Ты идешь по пустынным улицам, возвращаясь домой из его особняка, когда кто-то внезапно подходит к тебе из-за спины. Единственным предупреждением для тебя мог бы стать одинокий ворон, пролетевший почти у самой дороги на периферии твоего взгляда, но даже заметь ты его, все равно было слишком поздно. Ты уже истекаешь кровью, беспомощно валяясь на безлюдной улице, освещенный мигающим светом фонарного столба, который почти закрывает собой бледный силуэт полумесяца. Твоя последняя, совершенно бессвязная мысль вообще не имеет какого-либо смысла, но почему-то из-за нее в твоем сердце поселяется невыносимая печаль. Похоже, и на этот раз твое время еще не пришло… Ты пришел сюда только для того, чтобы составить компанию своему другу, который, кажется, подружился с одним из барменов, тем самым парнем с пошленькой ухмылкой и просто невыносимо смешной копной я-только-что-встал-с-кровати волос. Ты, в общем-то, и представить себе не можешь, как вообще могло случиться нечто подобное, зная, насколько сильно Кенма ненавидит шумные и чересчур людные места. Впрочем, лучи внимания и заботы, которыми с лихвой одаряет паренька этот смазливый бармен, делают его более чем счастливым, так что ты просто молча закрываешь на это глаза. Да только, судя по всему, у парня, сидящего рядом с тобой, был весьма отвратительный денек — вон, как он кряхтит и стонет, убиваясь над довольно-таки внушительным рядом опустевших стаканов. И в тот самый момент, когда незнакомец вот-вот готов свалиться на пол, ты вовремя подхватываешь его, удерживая на месте. Он поднимает свой взгляд — и весь мир тут же замирает вокруг тебя. Пусть даже и слегка рассредоточенные от выпитого алкоголя, его глаза сияют самым ярким оттенком настоящего золота, заставляя что-то болезненно сжаться где-то глубоко у тебя в груди. В итоге ты проводишь его домой, убеждая самого себя, что этот парень просто слишком сильно перепил и вряд ли смог бы вернуться восвояси самостоятельно, хоть и не можешь отрицать, что тебя невыносимо влечет к этому совершенно незнакомому парню. Он продолжает без умолку болтать о чем-то своем, и, хоть ты не понимаешь, был виной его развязавшемуся языку только перепитый алкоголь, но все равно не можешь сдержать улыбки, видя, как он со скоростью света меняет выражение лица с каждой новой историей. Его рука согревает твое плечо невероятным теплом. На следующее утро ты просыпаешься рядом с ним в одной кровати и замечаешь, как он хмуро, совсем непривычно серьезно смотрит тебе прямо в лицо. — Прости, — начинает он, и ты чувствуешь, как тут же сжимается от боли твое сердце, — но у меня есть невеста. Ты возвращаешься домой в полном трансе, а золотые глаза упорно продолжают преследовать тебя даже в самых потаенных уголках сознания. На улицах тебе не повстречался ни один прохожий, лишь одинокий ворон, сидя на уличном фонаре, пристально провожает твою спину. А ты все также потерянно плетешься домой, пока твое сердце разрывается от боли — тебя ведь только что отшил какой-то совершенно незнакомый парень. В этой жизни он — твой самый лучший в мире друг. Ты был знаком с ним чуть ли не с пеленок, и даже если он до невозможного шумный и меняет настроение, словно перчатки, он — уже неотъемлемая часть твоей жизни, которую ты бы ни за что не решился поменять. Твой одноклассник Тоору постоянно подмечает, что он похож на сову, но ты только пожимаешь плечами, решая ничего не говорить, когда видишь, насколько задумчивым становится выражение лица Оикавы, когда он молча смотрит на вас двоих. Вы провели в компании друг друга уже почти целое десятилетие, и это уже сравнительно огромный отрезок времени, как для обычного подростка. Ты даже не замечаешь, как быстро проплывают мимо вас двоих года, но знаешь наверняка, что был бы не прочь еще дольше, и дольше, и как можно дольше проводить с ним все свое свободное время. Вечность для тебя звучит не так уж плохо, если ее можно разделить вместе со своим самым лучшим другом. Да только, видимо, боги все же не услышали твоих рьяных молитв, потому что лишь один телефонный звонок разбивает всю твою жизнь в пух и прах, пока ты не осознаешь всю ужасающую действительность. Окружающие стараются удерживать тебя как можно дальше от места происшествия, но твоего воображения вполне достаточно, чтобы во всех красках представить момент столкновения, металлический скрежет, хруст разрывающейся плоти и костей и брызги алой крови на бетонной дороге. Ты слышишь, как пронзительно-истошное карканье вороньих стай, словно оживших из твоих самых ужасных кошмаров, смешивается с оглушающим визгом шин и отчаянным криком, принадлежащим то ли твоему другу, то ли тебе — ты уже никогда не сможешь понять наверняка. Фотография, которую они выбирают для похоронной процессии, не может передать и сотой части того, насколько ярко блестели при жизни его золотые глаза. В этой жизни ты — обычный городской парень, который родился и вырос в Токио. Ты ведешь себя тише воды, ниже травы, тебе нравятся онигири и потрясающий спорт под названием волейбол. Для настоящего счастья тебе часто хватает только самых банальных мелочей, но всю свою жизнь, сколько ты себя можешь помнить, твое сердце почему-то все никак не может обрести покоя. Ты встречаешь его на своем первом году обучения в старшей школе. Первое, что ты успеваешь заметить, — пронзительно яркие глаза, такие большие, золотистые и искрящиеся жизнью, как солнечный свет, пробивающийся в твое окно каждое новое утро. Когда он переводит на тебя свой взгляд, ты вдруг понимаешь: все частички пазлов, о существовании которых ты даже не догадывался, наконец-то встали на свои места. Твое тело переполняет чувство умиротворения, будто ты спустя сотни веков долгих скитаний наконец-то вернулся домой. В этой жизни ты — Акааши Кейджи, сеттер-первогодка волейбольного клуба Фукуродани, а он — Бокуто Котаро, диагональный нападающий, который учится уже на втором году. Когда он улыбается тебе впервые, у тебя в глазах невольно начинают щипать непрошенные слезы, хоть ты и понятия не имеешь, почему. Он громко выкрикивает твое имя, без малейшего страха в голосе, и ты с удовольствием, без каких-либо колебаний, отвечаешь ему. В этой жизни ты находишь его, и больше никогда не отпускаешь. Где-то далеко, за тридевять земель, смолкает протяжная песнь ворона и луна наконец садится за горизонт.