когда-нибудь я буду нежен.

Акутагава не спит, в очередной раз мучаясь от кошмаров, что удручают сознание, которое находится где-то на краю между реальностью и грезами, в последние причем хотелось окунуться с головой, но цепкие лапы, которые чем-то схожи с Расёмоном оттягивают назад. Акутагава не слышит барабанной дроби, что отбивает дождь по стеклу, создавая замысловатую мелодию на запотевшем окне, которое успело за несколько мгновений покрыться каплями. Они больше похожи на слезы, что иногда стекали по тощему лицу, обрамляя его скользкими дорожками и обжигая белоснежную кожу. Но Рюноскэ уже очень давно не плакал. Акутагава не чувствует прохладу помещения, в котором сейчас спит, завернувшись в свой собственный плащ, как в одеяло, уткнувшись носом в черный воротник, вдыхая запах, что уже буквально не отличим от своего. Рюноскэ пахнет ноябрем. Когда вот-вот хочет выпасть снег, но вместо этого лишь льет нещадный дождь, от которого спастись без зонтика — задача почти нереальная. Когда шуршат под обувью сухие листья, что трескаются под тяжестью тел. Они ежесекундно проходят, спеша каждый по своим делам, мельтеша перед глазами серой массой. Дазая всегда сводил с ума этот запах. Когда его подчиненный рядом, он просто не в состоянии думать о том ни о чем другом, кроме как о до ужаса милом лице, что хмурит в недовольстве брови, стараясь выглядеть серьезней. И он ничего не может поделать с этим явлением, думая о том, что на него навели порчу. Осаму пахнет апрелем. Но, в отличие от Акутагавы, Дазай совсем не похож на него. Осаму — холодный, загадочный и лживый. Апрель — теплый, открытый и переменчивый. Дазай не любит перемены, но вынужден их принимать. Рюноскэ притворно мрачный, как скрытный Ноябрь, за вратами которого следует Декабрь, который всегда врывается неожиданно, резко и этого никогда не предугадаешь. Он настолько холодный, что становится ужасно горячим. В голове возникает не по воле образ Чуи. Акутагава не слышит то, как в комнату тихим, нарастающим стуком кто-то проходит, поскрипывая старыми половицами, которые жалобно прогибаются под фигурой, что беспардонно перебивает шагами накрапывание дождя. Стук прекращается только тогда, когда фигура подбирается прямо к кровати, наклоняется, предварительно положив руку на плечо, и невесомо целует щеки, в лоб, в нос и, в кульминацию, в сухие губы, практически не касаясь их, так же сухо растянув на лице полуулыбку, проведя рукой по мягким волосам Рюноскэ, днем которые сжимал в руке, на что получал недовольное шипение и с оголенной злобой взгляд черных глаз, в которых утонул еще тогда, когда только встретил мальчишку. Дазай не может извиняться словами и напрямую, поэтому он старается извернуться. Холодные, обескровленные и чуть приоткрытые губы Акутагавы манят очень сильно, но Осаму умеет держать себя в руках, шепча прямо в них: — Когда-нибудь я буду нежен, — фраза порывом проносится в головах обоих, словно по пустынной улице, так же, как и жгучий ветер с примесью холодных капель дождя врывается в форточку, открывая ее нараспашку. Лицо Рюноскэ приобретает умиротворенный оттенок, на что Дазай тихо хмыкнет, отстраняясь от любимого юноши. И он уходит, заботливо закрыв за собой эту самую форточку, набрасывая в голову мысли о том, что днем Акутагава вновь станет бросать злобные взгляды на Дазая, реагируя на каждый удар рваным вдохом и изгибом прекрасного (по мнению Осаму) тела. Вторую половину ночи Рюноскэ спал спокойно, а Дазай не спал вовсе.