this night

Значит, так она выглядит — праздная жизнь. Во дворце мерная тишина наконец-то отстукивает болью по вискам, и его товарищ, Марк чертов Антоний, в нелепом чужом одеянии, сидит напротив, пьяный и сонный, потерявший счет времени, он шарит непонимающим взором по распластанным женским телам вокруг, ухмыляется и тянется похлопать ту или другую по загорелой ляжке. Упились в хлам. Клеопатра тут же. Люций же все еще в сознании, пьет, и так же молчит, следит за Антонием настороженно и внимательно. — Это конец, — говорит вдруг Антоний, — поверь мне, дорогой товарищ, это конец. Клетка, из которой не выбраться. Я отсюда шагу не ступлю, вот увидишь. Его слова — или, возможно, Люций слишком много выпил — кажутся истиной; они и есть истина. Скоро римляне придут в Египет, а эта вероломная девица, Клеопатра, ничто иное как баба. Простая баба, которая сдаст позиции, испугается, смалодушничает, и тогда — действительно конец. К тому же, Ворен не верил в ее преданность. Смотрел в глубокие, красивые глаза, и не верил. Всякая женщина, что когда-либо имела власть, ощутила ее невероятно притягательный вкус, пусть даже единожды, по природе своей вероломна. Но он не спешил говорить об этом, молчал, как и всегда. И сейчас, подняв бровь, всмотрелся в лицо Антония, в эту маску чужого народа с черными разводами под глазами, «и тебе я не верю», подумал он. Почему же ты не смеешься? Почему не так нахален и весел, и уверен в своей мощи, каким был совсем недавно? Праздная жизнь. — Поэтому ты пытаешься забыться? — спрашивает он, после пары минут молчания, казавшихся ему целой вечностью. Но Антоний вскидывает голову, улыбается, потерянно и пьяно, и развратно, как прежде. Ни тени печали на этом лице. — Я пью, потому что мне это нравится, Ворен. Разве не видишь? Разве не видишь, как я доволен, как я счастлив? «Не вижу. Отчаянно ты доволен, отчаянно счастлив. Отчаянно не хочешь признавать свое поражение и жить с этим дальше». Люций допивает кубок, швыряет его в спящих шлюх, и ползет к Антонию, сидящему напротив, лениво и медленно, но, не сводя с него взгляда. Сандалии начинают натирать, и ему хочется разоружиться, снять все, кроме туники. Антоний же почти наг, если не считать подобия повязки на бедрах, и еще какой-то необъяснимой вещи вроде накидки, Люций помнил, но сейчас все вокруг слишком расплылось, слишком тяжелым было все вокруг. Тянуло вниз, забыться, забыться, забыться. Одна лишь мысль вертелась в его голове, и эта мысль не выражалась словами, ее можно было только показать. К черту слова. Дипломатов к черту. Сенат, бормочущих патрициев, диктатуру — к черту. Нахальство и жестокость Марка Антония… — А как же ты, ты доволен? — протяжно и хрипло, почти шепотом спрашивает его Марк Антоний, и, не требуя объяснений, тянется к его шее, чтобы властно обхватить рукой. — Тягостно ли тебе рядом со мной, Люций Ворен? …к черту. Клео спит, и даже не шевелится. Вот, — повела бровью, судорожно выдохнула и снова затихла. Развратник даже не глядит на нее, его мутные карие глаза слезятся, а рот кривится в усмешке. Хмельной и влажной. Люций проводит ладонью по его щеке, пальцами касается век, и на коже остаются темные разводы. Антоний ухмыляется, но подается навстречу касаниям, чуть наклоняя голову, дыша тяжело и ровно, словно уставший, загнанный зверь, наконец получивший свой отдых. «Когда же ты обретешь покой? Черт, я бы отдал все, чтобы ты обрел свой покой». Люций еще не знает, что покой его командир и товарищ обретет лишь тогда, когда примет свою смерть. Он еще не знает, что до этого остался лишь шаг, не знает, но прижимает его к себе, молчаливо и страстно, не отвечая, не объясняя самому себе, зачем делает это. Марк Антоний тяжелый, и от него пахнет чем-то едким и дурманящим, он лезет целоваться, бесцеремонно, бесстыдно, сладко. Его поцелуи горят на щеках и шее Люция, липкие как краска, которой здесь разрисовывают тела. Чудные традиции, и в вине этом было какое-то зелье, раз он настолько полон любви. Гремящая тишина стоит во дворце. Клеопатра спит, и спит Марк Антоний, придавив Люция своим телом, обхватив его ногами. Люций малодушно помышляет о том, чтобы умертвить его, прямо сейчас, чтобы избавить от тяжести и суеты стремительно наступающего дня, чтобы дать ему покой… но при мысли об этом где-то внутри скребет и давит, и душит за горло.