Верни мне небеса

После Совета им положено было собраться за пять часов. Иван не отказал Альфреду, сообщая, что непременно сбежит, ведь за всё время успел обзавестись некоторыми связями в Аду, поэтому тот может быть абсолютно покоен. Ангел знал, как это (мягко говоря) разозлило Байльшмидта, кой за всё время написания письма стоял сзади, а после даже показательно сжимал его плечи дрожащими от ярости дланями. Ведь он видел, что писал Падший. И огонь ревности захлестнул его сознание. Одной частью себя он понимал, что это для общего дела, а другой жутко ревновал к этим фальшивым признаниям, выведенные ангельской рукой, неискренним слезам, кои по содержанию проливал Ангел каждую ночь в замке Байльшмидт; презирал слова о том, как жесток к нему хозяин замка и сколько истязаний и боли оный причил ему… Это была ложь, но чересчур натуральная, казавшаяся тайным откровением. А вдруг Иван вправду чувствовал лишь отвращение к его ласкам, к их общим играм, даже к общению?.. Неужто все эти умопомрачительные стоны и сладкий шёпот, просьбы не отпускать — это тоже прекрасная ложь?.. Или глупо говорить об этом сейчас, когда они, в общем-то, и не вместе вовсе?.. Они сидели в столовой и обедали в молчании, наедине; казалось со страшной болью, что между ними образовалась какая-то невидимая стена. Падший молчал потому, что чувствовал себя виноватым, осознавая действительную поспешность — он оскорбил Демона только из-за своего глупого соображения, кое так долго лелеяла его душа. Гилберт же сгорал от злобы. Все предрассудки не давали покоя, он даже на секунду поверил, что их утренний разговор, взаимные поцелуи и нежность — всё фальшь. Чересчур красивая… — Почему ты ничего мне не сказал? — в конце концов спросил Гилберт, обманчиво улыбаясь в пахучий бокал с рдяными разводами. Обедали они теперь всегда рядом, посему Ангел буквально в пару шагах от него — скрыть сейчас настоящее сложнее, не так ли?.. Иван не сразу ответил. Отведя взгляд в сторону и отпив красного напитка, он глубоко вздыхает. Тяжело говорить с Господином после своей выходки, но такой чарующей и, что главное, чудившейся ему правильной, даже естественной, а потому нужной. Но глядеть на Демона, готового прожечь в тебе тысячи дырок, крайне тяжело. — Я не хотел портить наших отношений, — откровенно отвечал Иван, переведя взор на собеседника, от которого ещё разило суровостью. — Гилберт, пойми, я думал, что это лишь бред. Мы с тобой слишком хорошо… начали общаться, а рушить всё это не хотелось. И знаешь… Мне кажется… Хотя, да, может, это лишнее. Тем более, так быстро, сейчас… У Байльшмидта глаза так и горели, он даже губы поджал, стараясь держать себя в руках. Но лепетание, прибавленное с неловкостью, на секунду раздосадовало его. — Ты придурок… — прошипел Демон, вставая со стула. Ангел на это не двигался, сильнее обхватив бокал с вином, которым баловал его Господин. Альбинос встал у него за спиной и долго лишь глядел в русый затылок, пребывая в волнительных думах, зачастую покусывая губы. Ангел вдруг ощутил крепкую хватку на плечах, неровное дыхание и слова, выговоренные с волнением: — Теперь ты будешь лицом к лицу к смерти… Ты понимаешь это, дурак?.. Падшему показалось, что голос у Демона задрожал и неестественно понизился. А ладони, давеча до боли сдавливающие, чуть ослабли, точно потеряли всякую силу. Но Падший, при обидной мысли в его голове, резко встал из-за стола и повёл плечами, желая сбросить с себя горячие ладони. Он обернулся к своему Господину, кой уж спокойно взирал на него без всякой причины. Сердце у Падшего дрогнуло от вида всегда гордого Демонлорда, который сейчас так печально улыбался, вроде уж смирившись со злой судьбою, которая часто смеялась над ним. Вот кажется, счастье рядом, напротив тебя; секунда — нет того боле. — Гилберт, не бойся за свою жизнь, — горько говорит Падший, отведя глаза на плотные чёрные шторы. — Я не смогу погубить свою… Гилберт, хотя мне она безразлична стала (он жестом попросил молчания)... Не хочу лишь умереть потому… — Ангел несмело вновь поглядел на него с тем пугливым выражением, которое посещало его в ту ночь, пока они изучали друг друга… Забавно, ведь они на том же месте сейчас, почти в том же положении, но, увы, при других обстоятельствах, когда нельзя даже думать о чувстве, кое так позорно в Аду. Ангел сделал над собой усилие, невольно позволив себе мягкость: — Гил, я не буду умирать, ведь тогда умрёшь ты… — смущённо договорил Ангел, совсем слабо улыбаясь побледневшими губами. То было неуверенное облегчение. Но Гилберт неожиданно вспыхнул, точно это косвенное признание в постыдном чувстве его только злит, словно все слова, сейчас сердечно сказанные здесь — пустой звук. Ангел, встретив эти горящие глаза, хотел пойти прочь, думая, что его признание Демону безразлично, ненужно, что ему плевать; Иван уж был готов молить Демона забыть его откровение, однако, сильные руки остановили его за плечи и подтолкнули к себе, к лицу, полному смешанных ощущений. Байльшмидт сердито оскалился. — Я не такой эгоист, как ты думаешь, — горячо отвечал он. — Не боюсь за себя, глупец! Наивный придурок! Бесишь боле, мол, никому не нужен! И для чего же это? Жалости хочешь? Или ты вправду так глуп?! — А разве нужен?! — Зря Иван это спросил так громко и с грозным вызовом в гласе, будучи уверенным в своей победе, своей никчёмности, получая какое-то даже сумасшедшее удовольствие от сего осознания. Байльшмидт с неприязностью скривился этим до боли обидным словам, чересчур являющиеся для него понятными; ему оставалось только сдавить Ивана в особо крепких объятьях, кои, он надеялся, красноречивее многих слов. Ангел уткнулся в его плечо... Но душа его содрогалась, с каждым вздохом она словно разрывалась... Оба подсознательно понимали, что сейчас произошло взаимное признание, но озвучивать и просить повторить это более открыто боялись, страшась ошибиться в своих догадках. Гилберт лишь после краткого и милого «спасибо», вырвавшееся из уст Ангела, слабо прижался губами к подрагивающим губам, долго глядя тому в глаза, но не смея продолжить, точно впервые проделывая сей фокус. И дождался несильного движения вперёд, где они, двигаемые предвкушением разлуки, первой в их жизни, к общему стыду, ласково поцеловались, тихо, даже нежно, бродя дланями друг по другу… Это казалось чем-то грустным, нежели до чёрта приятным. Облегчение несмело проникло в их разум, но почти сразу сменилось тяжёлым осознанием, что вскоре придётся расстаться. Но никто не имел понятия, на которое время, а неизвестность всегда причиняет больше страданий. Через несколько часов затишья, как ни странно, пришёл ответ. Альфред был абсолютно удивлён, но с жаром просил Ивана поскорее собраться и ехать, пока существует шанс — сегодняшней ночью. Гилберт с поджатыми губами слушал чтение письма, особенно, когда речь зашла о любви, о нескончаемых мечтах Альфреда, о надеждах на будущее, о процветании нового Царства Небесного. — «И сегодня прибудет за тобою моя карета с доверенным лицом. Ровно в три часа и двенадцать минут. Буду горячо ждать, мой Ангел», — позже вторично зачитывал Иван на Совете. Было принято решение подыграть новому Царю и отправить адресата на Небеса, в главный замок высокой страны. И Падший поклялся сердечно в том, что сможет купить у всех присутствующих доверие своим поступком — его встречало уважение… И только Гилберт молча вышел за дверь под предлогом плохого самочувствия, а вернулся после, когда всем членам общества пришла пора отправляться домой. Байльшмидт впервые в жизни ненавидел свой замок, где собрали вещи. Сегодня ночью от него уедет его Ангел. Его Ангелочек... Как ни стыдно, но от этого осознания Демону становилось очень тоскливо, страшно, даже больно. Кто знает, сможет ли тот вернуться вновь, а если и сможет, то не позабудет ли он их, сохранит ли память, останется ли верным до конца, даже после стольких испытаний, увечий, мольб?.. Слишком много ошибок сделал Байльшмидт, слишком быстро они сознались, что жить не могут друг без друга; может, это всё — поспешность? Может, всё это — фантазия, игра гормонов и личных соображений? Может, они врут сами себе и сейчас, сидя на одной кровати, опираясь плечами друг о друга, им не тяжело, им кажется, что сердце готово разорваться на части?.. Неизвестность. Подруга предрассудка. И ответы на сие вопросы раскроет время.

***

Карета прибыла точно по расписанию, но Иван явно задержался в замке. Причиной тому было долгое прощание, основанное на речах, взглядах, частых поцелуях, но не перетекающее в нечто большее. Почему? Тревожный звон секретного клича резал слух. Не имели они права пропустить его… И знаете, порою, как сейчас Падший, после содеянного со стыдом осознаёшь, что это не так уж и нужно тебе самому, идея становится тягостной и глупой; Иван на минуту даже пожалел, что вовсе вызвался на эту работу. Сегодня ночью особо тихо, точно все жители уснули в трауре в честь потери одного из своих. Во тьме заблестал тусклый огонёк — это Иван нёс перед собою свечу, натягивая на лицо капюшон балахона, но обхватив рукой чужой локоть. Его спутник тоже еле различим, хотя довольно шумно тащит небольшой груз — дорожную сумку, где ныне покоились пережитки Ангела, нужные и ненужные, полезные и бесполезные. И вот вытекла силуэтом карета, мутно чернеющая во мраке. Подходя к ней, останавливаются. Падший берёт в руки старую сумку, но не уходит. Тяжело обоим им это расставание, но что же делать? Быть может, это даже к лучшему. Так разузнаются фантазии и иллюзии, раскроется настоящее и правда... — Ничего не забыл? — тихим голосом интересуется Байльшмидт, внимательно выслеживая каждую черту в Иване — беспокойство, только оно выписывалось на бледном лике. — Нет, всё в порядке, — был ответ. Долго они стоят в молчании, не в силах сделать шаг в сторону, зная, что долго не смогут боле так близко стоять друг к другу и дышать одним воздухом. Когда Ангел двинулся, Гилберт тихо засмеялся, а на вопросительный грустный взгляд фиалок отвечал, почти прикрывая очи: — Я хотел сделать из тебя полководца, очернителем душ, а не заметил, как сделал приманку… — с горечью признался Байльшмидт. Взгляд его не переставал неспокойно бегать по чужому лицу. — Не бойся, Гилберт, — жарким шёпотом отозвался Ангел, почти страстно глядя в ответ светящимся очам. — Доверяй мне, ведь я верен буду… И не отрекусь… — Слишком уж быстро… — вздохнул Байльшмидт, не докончив фразу, которая не давала ему покоя. Слишком уж быстро ты мне стал так верен — договорили глаза. В ответ фиалковые только робко блестят: Это так, но правда ясная — быстро, крепко, безрассудно я потерял голову! Они обнялись и после опять поцеловали друг друга, точно сегодня — это самое главное в жизни, хотя им просто хотелось запомнить взаимно все минуты их короткого счастья, которое должно было прерваться — надолго или навсегда — никто не знал. — Пиши мне, — говорит Демон, целуя на прощание влажные щёки (Ангел всегда так сентиментален...). Гилберту пришлось выпустить Ангелочка из объятий, беспомощно глядеть на фигуру, что рассеялась в карете, наблюдать за вслед исчезающим средь извилистых дорог незнакомым экипажом, где была его единственная нынешняя цель в жизни, самая сладкая из всех, что одолевало его… Отказ от неё казался самоубийством. В эту ночь замок Байльшмидт более не шумел.

***

Продолжался путь недолго, может, час с лишним набежало на карманных часиках. Наблюдать за маршрутом бесполезно, так как кругом лишь тьма, однотипные картины серого тона, жалкое подобие мира. Размышления не менее печальны и пусты, настолько надоедливы своей навязчивостью, что закрывай или нет уши, но всё равно не избавишься от них. Глупо скучать по тому, с кем расстался совсем недавно, правда? Но дверца открылась, старенький лакей позволил выйти из кареты, приняв на себя небольшой груз; почти такой же дворецкий с натянутой улыбкой провёл гостя внутрь огромнейшего серого здания, окружённого бледным столбом тумана и пены облаков, чёрным слоем небосвода над мощной крышей. Здесь ничего неизменно — мрак, пыль, аромат аскетничества. Нельзя без свечки разглядеть самобытные ангельские произведения искусства, древний интерьер, забытые артефакты — огромную камеру, где его так долго ждали с распростёртыми объятьями. На душе пусто — со временем более тревожно. Ангел вроде бы дома, на Небесах, но в плену у своих, увы, бывших братьев, что не радовало. Но нужно, важно помнить о том, что ему предстояло делать и какую цель он преследует. Альфред, к великому счастью, нынче отсутствовал; по словам миниатюрного мальчишки выяснилось, что Господин замка соизволил отсутствовать в связи с экстренным Новым Собранием. Что ж, это было в утешение. Комната, куда определили Ангела, оказалась довольно скупа: небольшая жёсткая кровать, стул со стульчиком, маленький шкаф. Напротив узкой двери окно без ставней, но с тонким белым тюлем. Вот и всё убранство, по коему скучал Иван… Бывает, воспоминания становятся мечтою, но приобретая их вновь, они оказываются настолько различны, что становится как-то стыдно — неужто я скучал по этому?.. Быть может, всё это неверно, цинично или эгоистично, однако, Ангел крайне разочарован. Какой-то долей сознания он вызвался не только для дела, но и для того чтобы проведать бывший дом, свои Небеса. А оказалось, что все его ночные грёзы — всего лишь грёзы, никак не больше. И мысль, эта глупая чертовка, невольно пала вниз, под землю, глубоко в Ад. Иван старался думать о главной цели своего приезда, посему уже разложил вещи и спрятал необходимые атрибуты (необычный кулон и резную мензурку на цепочке) себе под одежду. Если последние всплывут на поверхность, то беды не миновать. И вот, дела сделаны, рассвет — опасное для преступника время — близок, сон клонит на постель, невзирая на беспокойство и страх перед новым окружением, а тут и мысли не заставили себя долго ждать. «Странное дело, — думал Падший, кладя голову на твёрдую подушку, — не думал, что это странное человеческое чувство быть может таким навязчивым, бредовым, но приятным до чёрта! И глупо (я знаю, что глупо)! Мы не успели даже толком узнать друг друга, а оба уж… Или я один потерял голову?.. К чему всё это? Разве не главное сейчас — цель, кою я так преследую? И нужно же занять себя предрассудками! К черту!.. Но скучаю… Как всё запутано и странно в этой жизни, смешано и переплетено…» Он размышлял бы дальше, погружаясь постепенно в дремоту, пока в его голую комнату не вошёл ночной кошмар. Мысль оборвалась, глаза поспешно зажмурились, а на устах игралось имя — Эрж Хедервари, бывший адский Демонлорд. В одной только рубахе и прозрачно-белых штанах он прошёл внутрь с зажжённым канделябром. Иван, позабыв о своём дыхании, жутко наблюдал за ним сквозь светлые ресницы. Ещё чуть-чуть (Ангел был уверен) и, казалось, весь воздух задрожит между ними. Эрж остановился напротив кровати, где на боку лежал Ангел, который так отчаянно старался дышать мерно, как спящий. Но услышал: — Спишь — устал с дороги? Всё равно тебе не доверяю, Ванечка, — смеётся он, через миг присаживаясь на кровать. Долго он глядит на огни свеч, пока не решается заговорить полушёпотом снова: — Я знаю, ты не чист на руку… Небось уж, свои «связи» так называемые через постель заработал? А как иначе?.. Падший Ангел. Втёрся в доверие, а теперь сбежал к влюблённому безумцу, которого ещё учить воевать нужно… На что ж мне эта морока, Дьявол? Будь я в тот момент рядом с этим дураком, так он бы отказал тебе в визите… А знаешь, почему? Потому что бы так было интереснее… Намного интереснее, а учитывая, кем на самом деле ты являешься, то будущее твоё довольно комично! Демон негромко засмеялся в кулак, неожиданно на этот раз глянув на Ангела, кой мерно посапывал. Эрж не удержал руку — она уже невесомо оглаживала гладкую щеку. Не то чтобы Демон был романтиком или сентименталистом, но тоска часто берёт всё в свои костлявые руки. — Красивый… — одобрительно шепчет Эрж, — не мог ты просто сидеть сложа руки в Аду… Не верю, чтобы ты так легко поддался на уговоры. Ведь тогда, сидя на холодном полу, умирая от голода и потерянной крови, ты, и поныне в оболочке человека, ты открыто показал, что в этой жизни не доверяешь никому. Хочется свободы? Этот мир не для тебя. Этот мир для нас… Такие как мы — правят, как ты — служат. Как же смешно! А ведь ты даже не подозреваешь, как смешон ты! Не оценишь шутки… Даже себя не знаешь. Он замолчал на пару минут, крепко задумавшись. Но прочистил горло и оклемался, опять шепча: — Байльшмидт, верно, будет в гневе на тебя. Хотя я не верю, чтобы он тебя держал в тесной камере. Слишком уж ты ему нравишься. А вот в его постели — самое то, не так ли? Иван старался не отзываться на эти обидные слова, слабо поджимая губы, пока Демон опять глядел на огоньки. — Вы что-то задумали… — пробормотал он. — И я выясню, что именно. Я тебе спокойно жить не дам в этом доме! Ха-ха! Поражённый быстрой мыслью, Эрж сбежал, позабыв про канделябр на столике, чьи яркие пламена освещали робкие фиалки, наполненные практически всем спектором чувств: от ярости до великодушия.