Любить Йена Галлагера

***

Когда ты лежишь на холодной тюремной койке и мысли атакуют тебя, ты ненавидишь буквально все. Это оправданная ненависть, которой находятся свои аргументы. Микки часто бывал в тюрьмах: за кражу, избиение, нападение на сотрудников при исполнении и так далее по списку, где уже можно ставить галочки. Но он никогда не попадал сюда на такой срок. Восемь лет. Здесь, в этом забытом Богом месте, ему нужно провести столько времени. При этом зная, что объект его мечтаний так далеко от него. Глупо было ожидать от Галлагера хоть каких-то действий, он пришел один раз. Один выебанный в рот раз. Неужели после стольких лет вместе сложно прийти? Притащить свой худой зад сюда и даже не совсем искренне спросить обычное: «Как ты тут?». Ничего такого не происходит, это не ебучая слезливая драма, где главный герой клятвенно обещает ждать и выполняет свои действия, каждый день приходя в тюрьму и повторяя, будто на заезженной пластинке — «дождусь». И последнее, что так хорошо помнит Микки, это футбольное поле. Избитые, но счастливые. Поломанные, но вместе. Он слишком шумно переворачивается на другой бок, старая кровать скрипит под ним, и снова бессонница берет все в свои руки. Каждый человек нуждается в том, чтобы хотя бы на чуть-чуть уйти от действительности. Спрятаться, забыться, выкинуть, словно ненужный багаж, тупые мысли, которые проворно пролазят внутрь искалеченного временем мозга. Часы тянутся невыносимо медленно, будто у них свинцовые ноги. Всё вокруг словно глумятся над тобой, крутят у виска и скалят зубы. Тебе кажется, что ты сломан напополам, а твоя измученная и искалеченная душонка никому уже не нужна. Ты был когда-то счастлив. Когда-то. Был. — Да ебанный ты в рот, Микки, спи уже, — сосед сверху ебашит ногой, но старается делать все как можно тише, дабы не разбудить других сокамерников. — Сиги есть? — безмятежно, с голосом полной нетронутости спрашивает Микки и садится на койку, ероша темные волосы. Томас слишком шумно спрыгивает сверху, и захватывает с собой смятую пачку сигарет. Он садится возле Микки и не может рассмотреть никаких его эмоций: слишком темно. — Если нас хоть кто-то спалит, толчки в унитазе будешь драить ты, — смеется Томас и передает напарнику сигареты. Тот вставляет между губ фильтр, нащупывая под подушкой зажигалку, услаждено выдыхая из себя злоядный дым. — Ага, — безэмоционально говорит Микки, не оценивая смех парня. — К хуям не спишь? — интересуется Том, делая тоже действие. — Да в этой шараге и не поспишь, — огрызается Милкович, продолжая выпускать из себя клочки дыма, которые создают пелену перед глазами и едкий запах табака. — Ладно, о ком думаешь?  — даже сквозь ебись в глаз какую темноту можно было разглядеть усталую улыбку Тома. Ему лет тридцать, может чуть меньше, и этот парень, который в самом рассвете сил, на ебучих двадцать лет заперт здесь. Нет никакого выбора, не будет больше никакого слушания, он просто отсидит здесь большую часть своей жизни.  — Не задавай вопросы, на которых у меня нет ответа, — сквозь зубы шипит Милкович, но потом немного сбавляет обороты. Томас — неплохой парень, даже очень неплохой. — Ни о ком. — Чувааак, — поет он, и кладет руку на его плечо, но Микки быстро её скидывает. Он ненавидит чьи-то прикосновения. — На твоей груди иголкой просечено чье-то имя, но настолько коряво, что хуй проссышь, — он толкает брюнета в бок, дружески, стараясь хоть как-то поддержать его. — Я, блять, не готов к милым девчачьим разговорам и размазыванием соплей, окей? — грубо кидает он, почти докуривая сигарету. — Спасибо за это, — он демонстрирует искуренный до фильтра окурок. — Твоё дело, — безмятежно отвечает Томас и залазит обратно к себе. — Дай другим выспаться. Микки не хотел хоть как-то грубить ему, а возможно, даже внутри него проскочила мысль обсудить всю ситуацию с ним. Но доверять кому-то в тюрьме — дело хибное, сегодня ты ебало раскроешь и в плечо поноешь, а завтра тебя за твои же слова провоцировать будут. Лучше держать язык за зубами, а свои переживания спрятать в себя, даже если от них уже рыгать хочется, даже если эти переживания стоят в тебе ебучим колом.

***

— Алло, блять, подъем! — орет лысый двухметровый надзиратель и стучит по железной двери их камеры. Утро мечты, ёпта. Каждый пропускает через себя мат, пытаясь справиться с сонливостью. Милкович протирает глаза от резкого и неприятного света и осознает: он нихуя не спал. Вообще. В его кругах под глазами можно прятать наркотики и провозить их через границу. Он послушно встает, замечая кучу пепла после вчерашней ночи на его кровати, и быстро все стряхивает под неё. Идеально. — Думаете, никто не просек, что вы тут курили? — ебучий недо-гангстер Сейл пиздит больше, чем надо, и всегда лезет на рожон. — Мне лично похуй, что ты там просек, — вести нормально разговор точно не в стиле Милковича, и негр подходит ближе, улыбаясь своими вставленными зубами. — Лучше не разговаривай так со мной, — Сейл намеренно проводит пальцем по плотно сжатой скуле Микки. — Наверное, хорошо в рот берешь, да? Тут все знают, что ты не прочь хуи глотать, — все сокамерники дружно свистят и язвительно поддакивают. Жалкие шавки, которые в лицо могут улыбаться, а за спиной всегда выебываются. Сейл здесь недели три, его вполне можно назвать «новичком». Слишком борзым и слишком бессмертным новичком. Милкович не отвечает, какие слова, когда тебя намеренно унижают? Он только трогает кончик носа, и каждый здесь знает, что значит это действие от Микки. Без каких-либо предупреждений Сейл получает в лицо, настолько сильно, что в голове начинает гудеть. Он явно не ожидал такой быстрой ответки. Никто не собирается их разнимать, а Томас просто небрежно наблюдает за всей ситуацией, словно в ней нет ничего интересного, обычные будние дни каждого уголовника. Сейл не отличается огромной мускулатурой, он маленький и хиленький темный парень из хуевых районов Чикаго, который любит распускать свой язык, но не любит получать пизды. Милкович хватает его за шкирку и левой рукой «проезжает» по скуле, оставляя после себя красивый красный след. Он продолжает держать его звериной хваткой, и Сейл не успевает ловить удары, его голова, словно груша для битья, неестественно шатается из стороны в сторону. Микки хочет отпустить его, потому что своё он уже получил, но не может. Избиение кого-то даёт ему внутреннюю силу, будто с каждым новым ударом он выбивает из себя всю злость и горечь. — Сука, Милкович, — дверь резко открывается, и в неё пулей влетает надзиратель, заваливая брюнета. Микки пару раз вырывается из хватки, но когда тот сцепляет его руки наручниками, его состояние приходит в норму.        — Сиди теперь здесь и думай над своим поведением, — контролер кидает его в одиночную камеру и еле сдерживается, чтобы еще раз не ударить его. Милкович сплевывает кровь и чувствует огромную боль в ребрах. Избивать за каждый прокол — это нормально, ебучие полицейские будто ловят кайф от того, что бьют заключенных. И если выпадает возможность испробовать новую биту, они всегда знают, на ком. Приходится за все косяки расплачиваться так, сжимая зубы и думая, что все это ты заслуживаешь. Все, что происходит — заслуживаешь. За каждый провал ты нахлебаешься до дна. Ты будешь чувствовать себя ничтожеством, тебе будет казаться, что ты никогда ничего лучшего не увидишь. И все те счастливые моменты, которые у тебя были — это отголоски прошлого. Одиночество и проебанная жизнь — все это в стиле Милковича. То, что было с Йеном — глупая случайность и просто издевательство над его чувствами. Любовь. Ха. Кто это придумал вообще? Это прекрасное ощущение? Втирают людям дичь про то, что любовь это что-то из ряда вон чудесного и окрыляющего. Нихуя. Это убивает тебя, оставляя кинутым. Будто ты игрушка, которую использовали в своих интересах. Милкович иногда казалось, что он забыл Йена Галлагера, несмотря на татуировку, которая до сих пор отдавала непонятным покалыванием. Когда он играл в карты с приятелями по тюрьме, когда травил шутки, когда выполнял тюремную работу. Ему казалось все это запредельно далеким, но стоило ему оказаться в одиночестве или в более или менее тихом месте, как рыжий приходил и занимал все место внутри его головы, и он ничего не мог с этим поделать. Чувство слабости давило на него, и сидеть в одиночке — это самое страшное наказание для Микки. Хотелось, чтобы он покинул разум раз и навсегда, без права вернуться назад. Нельзя настолько сильно нырять в человека, когда ты не умеешь плавать. Ему хочется найти Галлагера, разъебашить ему лицо в кровь, плюнуть и растоптать этого чертового засранца, но если бы он снова его увидел, единственное, чтобы он смог сказать: «Я скучал». Вот, в кого он его превратил, в собачку на привязи, которая в любом случае все может простить. Наверное, когда хочется зацеловать его до потери сознания и одновременно въебать с вертушки, это и есть любовь. Необычная, не такая, как привыкли видеть или читать люди, но любовь.

***

— Эй, Милкович, — отзывает контролер и Микки подходит ближе к окошечку внутри прочной двери. — Как тебе, нравится здесь? — издевательски спрашивает лысый и насмешливо улыбается. Милкович в состоянии вытерпеть это дерьмо, ему его еще терпеть и терпеть. Поэтому он также язвительно улыбается и показывает средний палец. Сидеть в одиночной камере хуже, чем кто-либо мог себе это представить. Здесь все пропитано гнусным уединением, поэтому идея быть с остальными людьми кажется не такой уж хуевой, Микки не любитель трепаться без дела, но в данный момент он бы не прочь попиздеть о любой херотени, дабы не стать поехавшим. — Ладно-ладно, я же тоже человек, — монотонно проговаривает он, и Микки не понимает, куда он ведет этими словами. — Да? А я думал ебучая мартышка в форме, — брюнет никогда не теряет свойство подъебать кого-то, совсем не умышленно, просто это становится неким смыслом. — Вот ты иногда смешно шутишь, а сейчас чет не вышло, — лысый пожимает плечами, и более искренне улыбается, показывая свои мелкие зубы. Его редко можно развести на улыбку, обычно он всегда нахмуренный и зловещий. И в такой момент он показался... человечным? Ибо действия этого парня обычно наработанные и правильно построенные, как и у всех работников сего учреждения. — Извините, давно не практиковался, — Милкович молится всем Богам, которые только существуют, дабы его поместили в его комнату, потому что это место по сравнению с тем — чертов ад. — Тебе письмо пришло, — слабо начинает он. — Что, блять? Какое в пизду письмо? — Милкович вскидывает брови вверх, и надзиратель достает помятый конверт, протягивая прямо в руки парню.

Andrew Belle – In My Veins

Он отходит от Микки, постукивая грубыми берцами по керамическому полу, оставляя брюнета одного с письмом в руках. Пальцы как-то неестественно подрагивают, пытаясь разорвать оболочку и перейти к важной части. Кто мог писать? Светлана обычно приходит, Мэнди вряд ли будет заниматься такой хуйней, братья не докатились бы до письмеца в тюрьму. Он разворачивает дряхлый кусочек бумаги, быстро пробегая глазами по тексту, замечая корявый почерк Йена. Интересно, как биология может объяснить эту физическую и потягивающую боль в груди, когда ты думаешь о человеке, которого любишь? Микки не уверен, что готов прочитать, а самое главное — принять все написанное здесь. Поэтому он хочет разорвать этот чертов клочок писанины, сжечь или спрятать так, чтобы никогда в жизни не найти. Но он будто теряет рассудок, будто расплывается в этих бессмысленных буквах и падает на дряхлый матрас. Чувства — признак ебучей усталости, немощности и уязвимости. Он набирает в легкие достаточно воздуха, и решается прочесть весь этот бред. Он уверен, что бред. Йен никогда не напишет что-то, что воодушевит его и даст силы двигаться дальше. «Хеей, Мик. Я никогда не писал писем, вообще не знаю, что я сейчас делаю. Но уверен в том, что обязан. Правда без понятия кому больше: тебе или себе. Извини, что не прихожу. Не могу. Глупая отмазка, да? Считай, как хочешь. Чувствую себя хорошо, если ты думаешь, что у меня какой-то приступ биполярки, то нет. Я принимаю таблетки. Просто немного выпил, нашел что-то у Калеба, пока он в ночную смену. Блять. Калеб. Я должен объясниться? Это, ну что-то типа моего нового парня. Он хороший, добрый, и все такое. Знаю, что мне лучше не пить, когда я принимаю таблетки, но та бутылка будто соблазнила меня. Недавно Мэнди видел, она так хорошо выглядит, она такая… такая красивая. Я уверен, она в порядке, у неё есть цели, она не стоит на месте. Ты можешь гордиться ею. Я бы пришел, клянусь, пришел, но я не в силах это сделать. После того раза я не готов все опять это прочувствовать. Мне не хватает тебя, Микки. И я скучаю. Но я должен идти вперед, без единого шага назад, только теперь без тебя.Так хочется сказать больше, но когда я перед листком бумаги, я будто не могу писать, это пиздец. Никогда не думай, что я забыл то, что между нами было. Просто восемь сраных лет. Я не хотел давать тебе то обещание, потому что ложные надежды — это хуево. Ты в праве ненавидеть меня, с моей стороны это будто предательство, но мы расстались. Мик, ты дорог мне, но все разрушено. Не жду ответа, не напишу больше ничего, так будет лучше для нас двоих. Всё кончено, прости. Йен». — Сука, — Милкович был не в силах удержать слезы, которые стояли в уголках его глаз, а теперь беспощадно капают на лист бумаги, размывая некоторые слова. «Всё кончено, прости» Такие простые строчки, написаны рыжим где-то в квартире очередного ебыря, а принять их смысл Милкович не в состоянии. Будто это шутка, розыгрыш или типа того. Горький ком будто застрял в горле, а сердце все также лихорадочно стучит. Если для Йена это конец, блядская точка в их истории, истечение срока годности, то для Микки нет. Он, блять, не может не ненавидеть его. И в тоже время любить так, что хочется разнести все в ближнем радиусе. Микки не знает, что делать с этим письмом, когда оно уже прочитанное, злость и разочарование берет своё, поэтому он рвет его на мелкие кусочки. Он кидает крошечные куски вверх, пока они кружатся и падают вниз. Он не знает, что он чувствует, кажется, все затуманило его разум. Йен еще давно дал понять, что это конец, к чему тогда было верить в хорошую и счастливую концовку? — Чтоб тебя, ебучий, блять, мудак, — Микки со злостью ударяет в стенку, от чего слабая штукатурка осыпается, оставляя за собой голый кусок. Его костяшки от силы удара быстро озаряются ярой кровью, и эта боль совсем незначительная, по сравнению с тем, что происходит внутри него. До того, как Микки встретил рыжего обмудка с веснушчатым ебалом, он был пуст, думая, что он не умеет что-либо чувствовать. Но Галлагеру удалось заполнить все это чем-то невероятно новым и приятным — любовью. Скорее всего, это называется любовь. Внутри Микки поселилась непонятая ему эйфория. А после того, как Йен оставил его с разбитым сердцем, которое теперь вряд ли чем-то залечишь, чувство пустоты снова взяло вверх. Бардак в голове, разбитые в кровь кости на руке, одиночество. Спасибо, блять, Йен. Милковичу хочется все и ничего одновременно: свернуться калачиком и плыть по течению или просто устроить какое-то сумасшествие. Так нельзя, это не правильно, человек не может любить так сильно.

Oh you're in my veins And I cannot get you out

Вот что такое — любить Йена Галлагера.