Дотронешься - убью

На следующий день в школу я уже не явился.       Психоневрологический диспансер один на весь регион и находится в его столице. Я же живу в соседнем городке, примерно в ста километрах от неё, и поэтому нам пришлось встать в пять утра, чтобы позавтракать, собраться и успеть приехать до обеда. С собой я взял только самые необходимые мне вещи — ручку, пару толстеньких тетрадей, задачник по физике, что ранее мне одолжил преподаватель, очки, зубную щетку, запасные трусы, телефон и наушники. Мама пообещала, что будет приезжать ко мне каждые две недели, но я сильно сомневался в том, что отчим станет таскаться два раза в месяц в другой город ради меня. Поэтому я лишь попросил её приезжать, как только она действительно будет свободна.       Пока в приемной оформляли все бумаги, я пытался не падать духом и настроиться на отдых, если это можно назвать таковым, постоянно твердя про себя фразу «Это просто больница, такая же, как и все остальные». Прощаясь с матерью, я хотел вновь пустить слёзы, но сдержался и только крепко обнял её. Когда она ушла, женщина, что принимала меня, повела вглубь коридора и остановилась возле большой железной двери. Медик достала из кармана увесистую связку ключей и одним из них открыла дверь, а затем и решетку за этой дверью. «Нет, нихуя. НИХУЯ ЭТО НЕ ПРОСТО БОЛЬНИЦА»       Миновав лестничный пролет и еще одну такую же дверь с решеткой, я наконец прибыл в самый центр обители малолетних психов. От вида дверей мне стало немного не по себе, но от окружающего интерьера, в котором мне придется куковать целых три месяца, я уже совсем напрягся. Все вокруг было белым: высокие потолки, стены, плиточный пол, двери кабинетов и даже плинтуса! Палаты располагались вдоль неширокого коридора; они были рассчитаны на восемь коек, которые были аккуратно заправлены белым постельным бельем, а вместо привычных дверей в качестве входа — высокие арки. На окнах стояли решетки с внешней стороны, что, конечно, было логичным, а створки окон без ручек — со специальной выемкой для вставной. Из всего этого белоснежного безумия, самым дискомфортным я посчитал туалет — при его виде у меня задергался правый глаз. Туалет, как и палаты, был абсолютно без единой двери и ровно по его середине стоял один единственный унитаз. Спасибо, что не просто дыра в полу!       Меня завели в просторный кабинет, в котором было еще парочка дверей, ведущие неведомо куда. Мою одежду забрали и выдали немного не по размеру пижаму — лонгслив и кальсоны цвета хаки — что напоминала больше термобелье. Обувь попросили снять и остаться в носках. Трусы тоже хотели забрать, но я чуть ли со слезами умолял оставить их при себе и надо мной сжалились, посоветовав сменные прятать под подушкой, дабы никто из подопечных не украл. Затем у меня забрали и вещи, которые я собрал для своего досуга. Рюкзак поставили рядом со столом, а очки и мобильный телефон с наушниками завернули в бумажный пакет, подписали моим именем и убрали на полку к куче таких же пакетов. Мне сказали, что телефоны тут не используют и что звонить можно один раз в неделю — в понедельник, в семь часов вечера, при этом разговор не должен продолжаться дольше пяти минут, под строгим присмотром. А изъятие очков аргументировали тем, что они из стекла, а не пластика, и что я смогу в любой момент их специально разбить и вскрыть себе или другому вены. Или горло. Хорошая идея, однако, жаль, что я сам о таком не додумался, я бы воплотил её еще по дороге сюда. На все мои вопросы отвечали одинаково — "Так положено" . А почему положено, объяснять никто, конечно же не стал и после «грабежа» меня привели в игровую комнату к остальным постояльцам сие «однозвездочного отеля». Небольшое помещение, примерно шесть на шесть метров, с такими же белыми стенами, как и везде, но зато с разноцветным ковром по всему полу. Напротив дверного проема — большое окно, на его подоконнике лежали стопки книг, журналов и парочка цветных карандашей. У самого входа, вдоль стены, стояло два прямоугольных стола, друг за другом, и несколько стульев около них. В противоположном углу старенькая тумба и на ней, такой же старый и громоздкий, телевизор, вещающий телеканал чуть ли не на самой громкости.       В этой самой комнате рассредоточились мальчишки разных возрастов: самый младший выглядел на три года и всячески извивался рядом с женщиной в белом халате, самые старшие — трое парней, примерного моего возраста — спокойно сидели и разговаривали о своем, а остальные, в возрастном диапазоне восемь — двенадцать лет, разбились на маленькие подгруппы и вытворяли все, что хотели. Всего я насчитал пятнадцать человек, не считая меня. Все это зрелище у меня ассоциировалось с четвертым кругом ада, по версии Данте. Устойчивый шум и грохот ни на секунду не умолк, когда я зашел. Да и, сидящую там, женщину, судя по всему, такой порядок вещей устраивал — она лишь мельком глянула на меня и вернулась обратно к просмотру телевизора.       Я подошел к одному стульев и сел, поставив локти на стол и положив в ладони свое лицо. В такой позе я осторожно осматривал каждого присутствующего в комнате, чтобы хоть немного проанализировать кто чем занимается и спрогнозировать их возможные будущие действия. Когда же я обратил внимание на старших парней, один из них уже пялился на меня и наши взгляды встретились. От этого я немного напрягся и быстро увел свой взор в сторону грохочущего телевизора.       Не заставив себя долго ждать, парень поднялся с места, подошел и присел напротив меня. Двое других потянулись за ним. — Паша, — представился тот и протянул мне руку, не отводя от меня свой пристальный взгляд. Он явно был выше и крупнее меня. Короткая, под тройку, стрижка светло-рыжих волос, прямой нос с вздернутым кверху кончиком, слегка пухлые бледно-розовые губы и тяжелый взгляд — почему-то ассоциировались в моей голове с образом заядлого хулигана, который не прочь поиздеваться над кем-нибудь. Двое других парней явно оказались младше заговорившего. Один пухлый, а второй схож со мной по комплекции. — Ээ, — я немного задумался о том, как лучше представиться, но ничего не придумал и пожал руку в ответ, — Лёша. Рыжий парень растянулся в широкой улыбке, но взгляд не поменял. — Это Макс, — он указал на пухлого парня, а затем на второго, — А это Костя. Какая нелёгкая тебя сюда занесла? — Школу поджог, — немного помолчав, обречённо ответил я. — Ого, парни! Да у нас пироман! — расхохотался Паша и посмотрел на своих друзей. В этот момент строгость его взгляда пропала — карие глаза парня заблестели, словно в них зажглась искра. Неохотно и без каких-то ярко-выраженных эмоций я рассказал подробнее, после чего у нас завязалась полноценная беседа.       Паша, Макс и Костя — воспитанники местного детского дома. Паша — самый старший из них, ему было шестнадцать, а двум другим по тринадцать. Он рассказал, что в этом месте он не в первый раз. В детском доме где жили ребята, впрочем, и в любых других детских домах, курение и распитие алкоголя наказывается строго — либо наркология, либо психушка. Как повезёт. А Паша — злостный нарушитель этих правил и частенько попадался на глаза воспитателей за таким делом, за что и был сослан сюда. Костя же был пойман при попытке понюхать клей, а Макса, который был в этот момент с Костей, отправили за компанию, ради профилактики. Паша уже месяц тут находился, а Макс и Костя поступили только вчера.       По началу мне было не совсем уютно в этой компании, и я старался осторожно беседовать, чтобы не навлечь на себя беду. Ну, а кто их знает? Все же они оказались не такими уж и придурками. Грубость и резкость, конечно, присутствовала в разговорах, но я быстро к ней привык и уже перестал обращать на это внимание. Пока шли мои первые недели «отсидки» Пашка рассказал мне многое о порядках в этой больнице и поделился некоторыми хитростями. Я выделил для себя более значимые: 1 Есть нужно все, что дают. Еда без соли и сахара — это не беда, а обычная диета, при которой не будут проявляться эмоциональные всплески. А если не поешь, то будешь голодным и агрессивным. Да и еда бесплатная, можно даже иногда добавки попросить. 2 Когда во время трапезы дают какие-то таблетки, то брать их нужно строго в руку и говорить, что примешь после приёма пищи. А самому по-тихому спрятать в одежде, а потом смыть в унитаз. Название и предназначение таблеток тебе не скажут, поэтому могут подсунуть какой-нибудь транквилизатор и будешь весь день ходить овощем. В этом я убедился чуть позже, когда Костю заставили их принять под присмотром. Он весь день молчал и был тормозом, почти не реагирующим на окружение. 3 Срать лучше ходить ночью, после отбоя. В таком случае шанс того, что к тебе зайдёт псих — минимальный, потому что на ночь, тем кто действительно чем-то болен, постоянно дают успокоительное, от чего те спят крепко. 4 Ни при каких обстоятельствах не разжигать ссоры/споры и мелкие конфликты с кем-либо и не находится поблизости к ним. Иначе тебя ждёт судьба Костика. 5 Во время разговора с персоналом рассказывать все с нейтральной точки зрения, опускать детали, если это возможно. Стараться подбирать слова заранее и произносить только те, которые будут положительно влиять на твой статус в глазах персонала. Так же не нужно быть резким или слишком медленным. Точно такое же правило действует по отношению к телефонным разговорам. 6 Душкам (так называл он душевно больных) лучше отдавать все, что они хотят взять у тебя. В противном случае они начнут агрессировать. Если не хочешь что-то потерять навсегда — прячь подальше от абсолютно всех. Поэтому трусы я стирал руками, под покровом ночи, и прятал потом между матрасом и пружинами кровати. Благо, они высыхали.       Первые дни тянулись очень долго и мучительно. Привыкать к новым порядкам всегда сложно, а к окружающим тебя людям и подавно. Моя мама еще ни разу не навестила меня за это время, да и я ей не звонил — боялся сорваться и начать умолять её забрать меня отсюда. Спустя три дня мне вернули мой рюкзак с вещами.       Все дни были однотипные. Подъём в девять утра, а за ним водные процедуры и получасовая зарядка. Завтрак в десять, обед в час дня, ужин в семь вечера, отбой в десять. Для тех, кому родственники привозили гостинцы, еще существовал полдник. А все остальное время мы проводили в игровой комнате, где каждый занимался всем, чем хотел. Можно было даже спать на полу или подоконнике. Большую часть времени я либо читал книжки и журналы, либо проводил досуг с этой троицей парней. Мы общались на разные темы и иногда, от балды, играли в словесные игры или какие-то дурацкие, на вроде «кулачков» или «дай леща».*       Во время приема пищи мы сидели по четверо за столом. С одной стороны, мне повезло — вместе со мной сидел пухлый Макс, а с другой — нет. С нами за столом сидел парниша с невралгией — у него, время от времени, заклинивало мышцу возле челюсти, от чего её скрючивало в неестественное положение, и он напоминал мне хищника из одноименного фильма. Или же глубоководную рыбу-удильщика, которая готовится сцапать свою добычу. Второй был еще хуже: я не вникал в его заболевание, но ему было всего одиннадцать лет, а выглядел он как невысокий взрослый мужик, лет тридцати. Его тело физически было полностью сформировано, на лице, ногах и груди была густая растительность и он обладал мощной силой. Но его умственное развитие было как у пятилетнего. Этот парень был очень агрессивным и импульсивным. Как только он появлялся около меня на расстоянии меньше метра, мне приходилось постоянно напрягаться и следить за его движениями. А сидя за одним столом с ним, приходилось жрать все быстрее него, чтобы он не попытался отобрать твой паёк. Вдобавок ко всему этот громила спал со мной в одной палате, прямо на соседней койке — с одной стороны у меня была стена, а с другой — он. Каждую ночь я поворачивался лицом к стене, чтобы не встречаться с ним взглядом, и выжидал, когда он уснет, только после этого я мог расслабиться и заснуть.       По прошествии трех недель мне наконец-то разрешили прогулки. Нам выдали верхнюю одежду и обувь, которая являлась собственностью больницы, которая, мягко говоря, имела не самый лучший вид, и вывели на улицу. Под присмотром нашей санитарки, мы обошли здание и вошли в огороженный мягкой железной решеткой участок. Это была большая детская площадка со всеми её прелестями, на вроде качелей двух видов, горок, скамеек, кустов и деревьев. Для мелкотни это место было раем.       Я подошел к одинокой скамейке у фасада здания и присел на неё. Октябрьское солнце уже не было таким ярким, но мне все равно было приятно ощущать его теплые прямые лучи, а не сквозь стекло окна. Я дышал свежим воздухом и наслаждался спокойствием — на улице громкие возгласы остальных обитателей больнички не так сильно давили на мозги. Через пару минут ко мне подошел Паша. — Сбежать не хочешь? — не глядя на меня спросил он и присел рядом. — Да куда мне бежать, — помотал головой я. — Ну и хорошо. Тебя все равно обратно сюда затолкают, да еще и две недели добавят к сроку, — он потянулся и потом добавил, — Но тех двоих этот факт не останавливает. Я непонимающе посмотрел на него. — Эти два придурка сбежать сейчас пытаются. Там в заборе, — он указал на участок забора, перед которым было множество кустов, — Есть дыра. Мне через нее друзья сигареты проносят и прячут. Эти двое знали о ней и планировали сбежать на первой же прогулке. Так что жди, что тебя спросят вскоре о их выходке. Я посмотрел на указанное место. Хоть большая часть листвы и отпала, кусты и одинокое дерево все равно закрывали обзор. — А почему ты их не остановил? — поинтересовался я. — Я что их за шиворот держать должен постоянно? Я их предупредил, этого достаточно. Пусть сами решают, что им нужно, — ответил рыжий и встал со скамейки, — Пойдем лучше покурим, пока девчонки не пришли.       Парень пошел вдоль здания в отдаленный уголок, а я из любопытства последовал за ним, ведь официально здесь нельзя курить. Он подошел к дереву, рядом с которым стояла большая железная бочка для мусора, зашел за нее и присел на корточки. Убрав несколько больших камней, лежащих рядом с бочкой, он достал полиэтиленовый пакет. Из него он извлек пачку сигарет и зажигалку. Как только он закурил, издалека послышался голос санитарки. — Что вы там делаете? — спросила она нас, но не подходила. — Ссать захотелось, — крикнул в ответ Паша и высунул свою голову из-за бочки, оставив сигарету в руке. К моему удивлению, женщина только недовольно цокнула и ушла дальше приглядывать за более младшими ребятами. Паша же снова присел и оперся спиной на бочку. — Здесь всем похую. Ты можешь сесть посреди площадки и начать срать. Тебе ничего не сделают, только потом заставят убрать говно. Ради тебя одного возвращаться в расположение никто не станет, — не дожидаясь моего вопроса произнес парень. — А если с запахом спалят? — спросил я. — Им главное поймать тебя с поличным — только тогда накажут. Поэтому ты можешь делать всякие мелкие гадости исподтишка и угарать потом над остальными, — он игриво посмотрел на меня и слегка улыбнулся. А потом протянул мне сигарету, — Будешь? Я немного засомневался нужно ли мне этого, но в итоге решил попробовать. Взяв сигарету с руки парня, я прислонил её к своим губам, глубоко затянулся и тут же закашлял. Парень посмеялся. Я попробовал еще раз, но уже вдохнул меньше и медленнее. Моя голова быстро закружилась и все тело обдало легкостью. Я сделал еще пару затяжек и вернул сигарету рыжему парню. Он докурил ее, зарыл бычок в земле и спрятал пакет с сигаретами обратно за камни.       Как только мы вышли из своего укрытия и сели на скамейку, на площадку зашла группа девочек. В больничке девочки и мальчики, естественно, лечатся по отдельности — мальчики на втором этаже, девочки на первом. С ними вместе у нас проходят только зарядка и прогулка. Ну и праздничные мероприятия, по типу концертов «талантов». Парочка девочек, примерно моего возраста, были из того же детского дома, что и Паша. Они подошли к нам, сели рядом и разговорились с парнем. Всё оставшееся время на улице я умиротворенно молчал и ловил кайф от эффекта сигарет. После этого я стал иногда покуривать — через день или через два. Мне понравилось это загадочное ощущение спокойствия, которое я получал. Макс и Костя вернулись через два дня, им и вправду продлили срок пребывания в психушке, а еще на месяц запретили выходить на улицу.       По завершению месяца моего заключения, мама все же навестила меня. Она сказала, что на олимпиаду я все же не поеду, что некоторые учителя были против этого. А еще она привезла мне учебник по химии, сказав, что мой класс уже начал изучать эту дисциплину. Я очень хотел выучиться на врача, поэтому школьную программу химии и биологии я должен был знать идеально.       Дни шли, и я привыкал к местным порядкам. Я уже не стеснялся, когда во время посещения туалета ко мне заглядывала санитарка с проверкой все ли у меня хорошо, иногда даже отпускал глупые шутки по этому поводу; я перестал обращать внимание на шум, исходящий от других обитателей дурдома, и спокойно мог заниматься, а еда стала лишь способом поддержания работоспособности организма. Если мне все же тяжело было концентрироваться или же когда я раздражался на что-то, я выполнял физические упражнения — приседания, отжимания, пресс, и так по кругу, пока не успокоюсь. В качестве развлечения, я все же воспользовался «советом» Паши — втихую строил подляны и мелкие пакости. Это было забавно.       Когда Пашка покидал стены психиатрии, мы обменялись номерами телефона, и он пообещал, что будет закидывать мне сигареты на старое место. Слово свое он сдержал. Наверное, лишь благодаря ему, мое пребывание здесь не было на столь удручающим. Но это место все равно оставило свой след в моей душе.       Меня выписали под самый канун Нового Года — тридцатого декабря. Это позже на целых две недели, что мне обещали изначально, но мне было уже как-то все равно. В сам праздник к еде я почти не притронулся и лег спать по привычному распорядку. Обычная еда была для меня слишком во всем: слишком жирная, слишком соленая, слишком сладкая, слишком сочная и такое прочее. В последствии я стал готовить себе сам такую же безвкусную еду, что давали в больничке, а про сладкое вообще позабыл, лишь позволял себе иногда фрукты и мороженное.       Моё появление в школе в начале второго полугодия дало толчок для новых слухов о моей персоне. Только я уже не стеснялся и мог спокойно сказать пару ласковых шепчущим. Мой внешний вид тоже немного изменился: что бы меньше привлекать внимание на себя, я стал носить одежду более спокойных тонов — черный, серый, иногда белый и тёмно-синий, а зеленый цвет перестал быть моим любимым.       Встретив Кирилла в школьном коридоре, я захотел его проигнорировать — этого мудака я возненавидел всем сердцем за его подставу. Но он явно направлялся ко мне. Я полагал, что он, как и все остальные, хочет что-то вякнуть про мое пребывание в психушке. Подойдя ближе, я оттолкнул его от себя и злобно произнес: «Не появляйся на мои глаза, ничтожество». После чего поспешно скрылся за дверями кабинета. Первое время я думал отомстить ему, но потом мне стало не интересно это дело, поэтому я просто игнорировал его или унижал.       Всю вторую половину восьмого класса я старательно наверстывал упущенное и много занимался, хоть иногда и позволял себе мелкое баловство в стенах школы. А к концу девятого класса я и вовсе разошелся — издевательства над другими стало моим одним из любимых занятий. Меня часто вызывали к директору по этому поводу, а еще по причине моего курения на переменах. На вопрос «Зачем ты так делаешь?» я лишь улыбался и разводил руками. Я не скрывал ничего, но и не сожалел.       Дома я вел себя получше, чем в школе, но все равно это было не так, как раньше. Я уже мог в открытую собачиться с отчимом, не боясь получить от него тумаков. И, как только мне исполнилось шестнадцать, мне вручили ключи от однокомнатной квартиры в соседнем районе и выперли туда на пмж.** К слову, это был даже очень хороший подарок. Я оценил всю прелесть жизни одному.       Когда же я закончил девятый класс и получил свой аттестат, ко мне в город приехал Пашка. Он был уже совершеннолетний и предложил отметить мой успешный выпуск. Это был первый раз, когда я попробовал алкоголь. Мы всю ночь просидели в лесу, на побережье городского пруда, и пили. Точнее сказать будет, что вдвоем мы пили лишь пол ночи — вторую половину я блевал и полумертвым валялся на траве, разглядывая звездное небо и неся жесткий бред, от которого рыжий бился в истерике со смеху. На следующий день я осознал, что нужно пить в меру. И плавно стал искать эту самую меру.</i>