Merry Christmas

      — Почему ты плачешь, Лягушонок?       Воздух наполнился сладким ароматом, разгоняющим мерзкие запахи лекарств. Тишину, уже разрушенную шелестящим голосом принца, прорезало подозрительное шуршание. Если бы Фран, лежащий спиной к двери уже больше часа, мог, он бы повернулся, но от боли, разливающейся по всему телу от каждого резкого движения, в глазах темнело. Даже дышать было тяжело.       Кончика уха коснулись тёплые губы семпая, заставляя Франа вздрогнуть от неожиданности. Сладкий запах, сильный и такой аппетитный, стал отчётливее.       — Бел-семпай, Вы налопались шоколада? – предположил Фран, не поворачивая головы. В глаза лезли собственные волосы, но попытаться убрать их с лица означало испытать новую вспышку боли.       — Не угадал, Лягушонок. – Горячее дыхание принца обжигало щёки. – Что, неужели тебе так больно?       — А как Вы думаете? Давайте попросим капитана переломать Вам все конечности и рёбра, и посмотрим, как Вы ножами покидаетесь. — В голосе Франа, обычно спокойном и равнодушном, прозвучала усталость. Он же не мог не ответить, но разговор, пусть и такой короткий, утомил его. — Между прочим, это Вы во всём виноваты.       — Что, печалишься, что пропустишь Рождество? — на иллюзиониста легла тень Бельфегора. Принц склонился над Франом, проигнорировав преувеличенно горестный вздох, лёгким касанием убрал с болезненно-бледного лица волосы и кончиками пальцев вытер мокрые дорожки на щеках Франа. — А я тебе шоколад принёс.       — Что, гложет чувство вины, семпай? Неужели в Вас проснулась совесть? — Фран скосил глаза, глядя на довольно ухмыляющегося принца.       — Совесть? Что это такое?       Действительно. Он же принц, а зачем принцам совесть?       — Я не могу есть сам, и Вы это знаете. Так что я вынужден отказаться от столь щедрого дара.       На самом деле Франу очень хотелось шоколада. А зная принца, можно было быть уверенным, что безвкусную плитку жалкого подобия настоящего шоколада он не притащит. Сладкое — маленькая сокровенная радость, которую Фран позволял себе крайне редко. На то она и сокровенная, чтобы радовать лишь в те моменты, когда ничто иное не способно на это.       — Ну, рот-то ты в состоянии открыть?       Раздался тихий хруст, а затем перед глазами появился маленький кусочек кофейного цвета, удерживаемый в воздухе двумя пальцами принца. Его лёгкий и такой соблазнительный аромат щекотал ноздри. Фран послушно приоткрыл рот, позволяя семпаю погрузить в него этот сладкий кусочек с запахом кофе.       — А «медсестричке» Скуало мы ничего не скажем, — хихикнул Бельфегор, отламывая новый кусочек. — А то взбесится. Разворачивайся-ка, давай, я что, зря всё это тащил?       Семпай знал, как заставить Франа, наплевав на слепящую боль, повернуться на спину. Фран просто не смог бы жить, не узнай он сию минуту, что же такого маньячный принц мог притащить в комнату-палату своего «обожаемого» кохая.       Едва только он принял удобное положение и пришёл в себя после вспышки боли в суставах, как щёлкнул выключатель, погружая помещение в кромешную тьму. В следующую секунду вспыхнул яркий огонёк — то была зажигалка в руках принца. Он поджёг несколько крупных свечей в гранённых хрустальных стеклянных подставках, мгновенно заигравших пламенными бликами, на прикроватной тумбе и с дико довольным лицом уселся на край постели.       — Merry Christmas, Фран, — произнёс он по-английски, тихо посмеиваясь себе под нос, и принялся чистить большой ярко-оранжевый апельсин.