Песня его сердца

- Спи, мой командир, Судьба отняла крылья. Потрепанный мундир, Покрытый звездной пылью... Голос звучал, разбивая тихое бормотание посетителей окраинного ресторанчика. Артист сидел на стуле, аккомпанируя сам себе на гитаре, и делился с людьми историей, которую сочинил, а после оживил в своей голове. Тихая, спокойная песня, от которой заведение погружалось в сладкую полудрему. Приглушенный свет, легкое журчание квадратного аквариума в углу. Люди расслаблялись, откидываясь на спинки стульев, улыбались друг другу, отдыхали от напряженного, полного суеты рабочего дня. Аккерман видел их спокойные лица, ставшие плавными жесты, взгляды из-под полуприкрытых век. Но сам Ривай не отдыхал. Закончив исполнять песню, он не выдержал и все-таки потянулся к бутылке вина, что поставил за колонкой до начала выступления. Сегодня его сопровождала только гитара, и колонка так и не пригодилась. В общем-то, он и не любил звук из колонок, предпочитая живое сопровождение своему голосу. Жаль только, что фортепиано в ресторанчике пока не было - скупой босс не пожелал раскошелиться до сих пор. Риваю было сегодняшним вечером жутко одиноко и отчего-то щемяще-тоскливо, как не было уже довольно давно. Не было ни ужасающего события, ни злого слова, неосторожно брошенного в его сторону, ни мучившей тело болезни, ни даже душераздирающей книги, навсегда оставившей след в его душе - ничего такого. Ривая мучила песня, которую он сам же недавно и сочинил, сидя на подоконнике своей убогой однушки и выкуривая очередную сигарету. Песня о забытом, уставшем от бесконечных сражений командире. Успокаивающая людей и вместе с тем разрывавшая на части сердце ледяного, как его окрестили коллеги, мужчины. Будто бы каждый раз, когда он пел ее, тело протыкали невидимые копья. Однако перестать исполнять ее Ривай был не в силах. Ему казалось, что, исключи он эту песню из своего повседневного репертуара, этим самым он совершит некое предательство. Аккерман не мог сказать, откуда к нему пришла эта идея. Она будто бы появилась из пустоты и неожиданно цепко ухватилась за его сознание, въелась, вросла и никак не хотела пропадать. По большому счету, песню можно было бы назвать занозой в заднице, если бы только эту песню хотелось выдрать. А конкретно эту занозу по непонятной причине выдирать совершенно не хотелось. Ривай жалел, что не может себе позволить сейчас напиться - это было бы очень кстати. Голова уже болела и гудела от нескончаемых мыслей, он устал от внутренних терзаний, глаза щипало от постоянного недосыпа. Аккерман потому и хотел напиться - в последнее время его не хватало на пьяные подвиги и, получив свою дозу, он банально вырубался, зато спал железно до утра и без сновидений. Однако на сегодня его работа еще не была закончена, поэтому, вздохнув, Ривай устроился поудобнее и повернул голову в сторону идущей к нему Ханджи. Вот сейчас она скажет, какую песню ему заказали, и пальцы снова забегают по струнам, а уютную атмосферу ресторанчика дополнит голос певца. Ханджи подошла к нему слишком близко, нарушая личное пространство, положила руку на плечо, склоняясь, и выдохнула едва слышно в самое ухо, словно самый важный на свете секрет: - "Командира" попросили еще раз исполнить. Сказали, что даже чаевых тебе подкинут, если согласишься. Ривай дернулся - даже не от такого фамильярного обращения, а от смысла сказанных слов, ударившего по голове. Он растерянно обвел взглядом зал, но не сосредоточился. Будто мазнул по толпе взглядом, ни на ком не задерживаясь, никого не выделяя. Бесполезно. Выдохнул пораженно, не оборачиваясь к Зое, пальцы левой руки сжались в кулак: - Кто? Эту песню, которую он всегда исполнял лишь раза два в неделю, а то и реже, ему еще никто не заказывал. Обычно его просили по нескольку раз петь популярные песни, иногда - его собственные, коих было немного. Песни Ривая обычно заказывали заядлые посетители, знавшие его репертуар и любившие его кривое творчество. Но "Командира"... Нет, за два с лишним месяца никому эта рвущая изнутри песня еще не понадобилась. - Вон тот человек в костюме. Блондин. За столиком у аквариума, - Ханджи нисколько не смутилась тому, что Ривай резко отпрянул от нее минутой ранее. Учитывая то, что он не выругался со вкусом, как любил порой делать, можно было считать, что ей повезло. Она поправила очки средним пальцем, явно напрашиваясь на чей-нибудь осуждающий взгляд, и с улыбкой продолжила: - Это же здорово! Грустная песня, конечно, но красивая. Спой еще раз, не упрямься. На лице Ривая читалось недоумение. Он смотрел туда, куда указала Зое, на небольшой столик возле аквариума, на того человека, что за ним сидел. Блондин, да, в костюме, с точеными скулами и прямым серьезным взглядом. Сердце почему-то забилось быстрее, как птица, желающая вырваться из клетки, и Риваю внезапно захотелось подбежать к незнакомцу, спросить, почему он решил заказать эту песню, почему попросил спеть именно ее. Ханджи вздохнула, приободряюще похлопав Аккермана по плечу. От ее молчаливого понимания стало чуть легче. Зое была единственной, кто назвал эту песню тоскливой, грустной, в отличие от большинства людей, кого она успокаивала. Ханджи хорошо понимала песню. Как хорошо понимала и то, чего стоит Риваю ее исполнять. - Хорошо. Тогда эта будет последней. И скажи ему, что не нужно чаевых, - пробормотал Аккерман спустя некоторое время, сбрасывая с плеча руку Зое и устраиваясь с гитарой, готовясь исполнить свою лучшую песню, которая его так мучила. Ханджи, вопреки своему обычному поведению, смолчала и удалилась, сухо кивнув. Ривай был ей благодарен - оставила в покое, поняла. Вот и хорошо. - Спи, мой командир, Судьба отняла крылья, - вновь тихий уют дополнил голос, медленно заполнивший помещение, будто укутав посетителей в теплое одеяло. Ривай смотрел куда-то в пол, проживая каждую строчку заново, словно только вчера сочинил эту странную песню. Она терзала. Душила. Била наотмашь по лицу. Но Ривай знал, что не сможет перестать ее исполнять. - Потрепанный мундир, Покрытый звездной пылью... Спустя два куплета Аккерман осознал, что на него все это время пристально смотрел тот самый человек, сидящий у аквариума. Тут же поднял взгляд, встретившись с небесной синевой чужих глаз. Такие яркие, что вряд ли выветрятся из памяти - так думал Аккерман. Удивительные глаза. В которых он видел ту самую боль, что чувствовал в груди. Теперь они с незнакомцем смотрели друг на друга. Пристально, не отрываясь. Казалось, светловолосый человек ловил каждое слово с его губ, перехватывал, запечатывая в своем сердце. Это рождало внутри Ривая странное тепло, смешивавшееся с болью. И Аккерман почувствовал, что теперь песня приобретает иной оттенок, несколько иной смысл. Потому что раньше Командир был абстрактным героем, жителем его больной головы, а теперь Ривай обращался к незнакомцу в костюме, просил его передохнуть, оставив ужасающую войну позади. А тот, в свою очередь, смотрел на него с болью и какой-то благодарностью. И Аккерману казалось, что он точно знает, за что тот его благодарит. К горлу подступил ком, глаза заблестели, и продолжить петь оказалось сложнейшей из задач. Но Ривай не отводил взгляда, пообещав себе довести песню до конца. И довел, додержал последнюю ноту, как надо, нигде не оплошал. Встал со стула, кладя на него гитару, и вновь потянулся к бутылке с вином, приложился к стеклянному горлышку потрескавшимися губами. Нужно было заглушить эту ужасающую боль внутри. Спрятать. Нет, если так продолжится, то он точно сопьется. Одну слезинку Риваю все же не удалось удержать в себе - повернувшись к зрителям спиной, он спешно вытер ее, а затем пальцы правой руки против воли сжали рубашку в области сердца. Словно для того, чтобы облегчить его страдания, нужно было это самое сердце вырвать, и он собирался с мыслями, чтобы решиться на это. - Черт, - шумно выдохнул Аккерман, пытаясь восстановить дыхание. Нет, ему и раньше было трудновато петь эту песню, но сейчас выступление превратилось в сущий кошмар. Он легонько хлопнул себя по щеке, стараясь привести в чувство, и зашагал прочь со сцены, к туалетам. Он не пытался вновь найти взглядом светловолосого мужчину - чувствовал, что если сделает это, то может впасть в настоящую истерику. Когда Ривай умывался холодной водой, его руки тряслись. С трудом он заставил себя подуспокоиться, и только развернулся, чтобы выйти, как в комнату зашел он. Тот самый блондин, сидевший за столиком у аквариума. Он был выше, чем показался Аккерману сначала. Не слишком худой, но и не бугай, в общем, все, как надо, в самый раз. Уверенный взгляд и прямая спина. В нем чувствовалась сила, и все внутри Ривая затрепетало от этой силы, захотелось податься ближе, самому ощутить ее, познать, но он сдержался, только сглотнул, посмотрев снизу вверх на того, кто сегодня так легко и просто расковырял его душу. - Почему? - спросил он одними губами, уставившись на мужчину растерянным взглядом. Он хотел узнать, раз представилась возможность. Хотел узнать, почему именно эта песня. Но незнакомец молчал, будто бы не понял его вопроса. И когда Аккерман было собрался пояснить, неожиданно выдохнул и так же тихо ответил: - Не знаю. А в следующее мгновение Ривай бросился на него, совершенно не соображая, что делает. Толкнул, впечатав в ближайшую стену, и обнял с каким-то полувздохом-полувсхипом. Зашарил руками по телу незнакомца, провел вниз по рукам от плеч, зачем-то ощупал бока, прижался ухом туда, где должно было биться сердце, храня глубоко внутри страх, что оно мертво. И выдохнул облегченно, почувствовав биение, почувствовав тепло, исходившее от тела незнакомца. Большого и надежного. И Ривай подумал, что уже очень давно мечтал оказаться в этих теплых и сильных руках. Незнакомец, на удивление, не отталкивал, сдался его напору, растерявшись. А потом, словно бы прочитав мысли Аккермана, заключил его в кольцо надежных рук. Или, может, он просто не знал, куда их деть. - Эрвин, - шепнул он, едва ощутимо погладив Ривая по спине. - Ривай, - отозвался тот. Они помолчали пару долгих минут, показавшихся обоим вечностью. Постепенно дрожь в теле Ривая сошла на нет, он успокоился и устыдился своего порыва, своей несдержанности - отстранился, и сильные руки его послушно отпустили. Аккерман уронил взгляд в пол, сжав руки в кулаки, и пробормотал: - Извини. - Все нормально, - незнакомец, представившийся Эрвином, едва заметно улыбнулся, дернув уголками губ. Сложил руки на груди, склонив голову набок, и спросил: - Ты уже освободился? - Да, - просто ответил Ривай, поднимая на Эрвина недоумевающий взгляд. Он искренне не понимал, почему тот задает ему такой странный вопрос. В то же время где-то внутри него загорелся слабый, невесть откуда взявшийся огонек надежды, что им не придется сейчас разойтись, что они смогут поговорить друг с другом. Помимо странных чувств, одолевавших его, ему хотелось расспросить про песню, про то, что Эрвин увидел в ней и как понял. - Тогда, может, пройдемся? Набережная недалеко, - Аккерман кивнул, соглашаясь на предложение прогуляться. Только сейчас он заметил, что от Эрвина веяло усталостью. Усталостью столетнего дуба, так долго стоявшего и терпевшего все капризы природы. И тяжелый вздох, донесшийся до ушей, напоминал шум развевающейся на ветру листвы. Эрвин больше ничего не сказал до самой набережной: они просто шли рядом, совсем близко, и иногда Аккерман ненароком пихал Эрвина плечом. Вместо извинения - взгляд, вместо ответного "ничего" - кивок. Все слова, которые Ривай собирался сказать, отчего-то неожиданно пропали из головы. Сейчас ему было достаточно просто идти рядом с Эрвином, слышать его шаги и дыхание. Сердце билось странно, сбивалось с ритма, замедлялось и ускорялось. У Аккермана даже закружилась голова и чуть поплыло перед глазами, ему начало казаться, что он сейчас упадет. А еще ему казалось, что если он упадет, то навсегда потеряет Эрвина, чего ни в коем случае нельзя допустить. Нужно ухватиться обеими руками, удержать, оставить возле себя любой ценой. Ривай пришел в себя, когда они взошли на небольшой мост. Он остановился вместе с Эрвином, сделал шаг к перилам и навалился на них, выдыхая. Ноги почти не держали. Как будто Аккерман истратил весь резерв своей энергии и теперь пришло время выбрасывать его на помойку. Он не оборачивался, но знал, что Эрвин сверлит взглядом его спину. Сам же всматривался в водную гладь, стараясь прийти в себя. Река не спешила, она двигалась размеренно, но была живой - не так, когда вода порой кажется всего лишь высококачественным стеклом. Живая вода. Это успокаивало. - Так, значит, ты разрешил своему уставшему командиру уснуть? - бархатный голос Эрвина донесся из-за спины, разрушив тишину. Впрочем, не разбив - разбил бы, если бы сказал резко, отрывисто. А так, голос Эрвина был похож на течение этой спокойной реки, за которой наблюдал Аккерман. Он прокрутил в голове заданный вопрос еще раз, и в груди неприятно кольнуло. И стало вдруг невероятно стыдно, и больно, словно старую рану разворошили, расковыряли, превратив в неприглядное месиво. Ривай не знал, почему с его губ сорвалось тихое: "Прости, Эрвин". Не знал. Как и не знал, почему в ответ донеслось: "Все в порядке... капитан Ривай. Все хорошо". И тут же в голове одна за другой замелькали картинки, словно в ускоренном слайдшоу: Ривая окатило ледяной волной воспоминаний, которые так долго хранились где-то в глубине все это время. Бесконечный поток информации закружился в голове, заметался, заставляя едва слышно болезненно застонать, и Ривай развернулся к Эрвину уже обновленный. Обновленный, пораженный, что видит перед собой живого Эрвина. Своего Эрвина. Своего бывшего командира, которому он так давно позволил уснуть. - Эрвин, прости, - вновь шепнул он, подаваясь вперед на подкашивающихся ногах. Эрвин раскинул руки, принимая его в свои заботливые объятия. - Прости. Но его бывший командир, казалось, и не задумывался о том, чтобы в чем-то его винить. Эрвин гладил Ривая по спине, а потом, ничего не сказав, чуть отстранился - только затем, чтобы в следующую секунду наклониться и поймать его губы своими, вовлекая в жаркий и чувственный поцелуй. Ривай сошел с ума и забылся в этом чувстве. Внутри него словно пронеслась огромная волна. Волна смыла все плохое, что только выпало на его долю, мощным холодным потоком, как ластик, стерла неудачный набросок из альбома. Вцепившись в одежду Эрвина, Аккерман едва слышно простонал в поцелуй, прижимаясь ближе, будто стремился срастись со Смитом в единое целое. Его командор. Его Эрвин Смит, живой и теплый, здесь, с ним. Как много был готов отдать Ривай в той жизни, чтобы вновь увидеть его улыбку. Как с болью смотрел на застывшее лицо человека, которому посвятил свою жизнь, за которым так долго шел, и которого в итоге поставил выше всего человечества. Эрвин отстранился, взяв его лицо в свои грубые, такие же мозолистые ладони, какими их помнил в той жизни Ривай. В памяти же теперешнего Аккермана навсегда отпечатался пронзительный взгляд командира, полный какой-то отчаянной нежности, когда тот шепнул, гладя его по щеке: - Наконец-то я нашел тебя. Ривай удивленно выдохнул, задрожал, вцепился в руки, так бережно державшие его лицо, не давая отстраниться. А Эрвин повторил, улыбаясь, заново изучая родные черты: - Наконец-то. В этой реальности Ривай, как и сам Смит, был немного другим, словно маскировался под причудливую обстановку, в которую они попали. Тем не менее, Эрвин чувствовал себя хорошо. Да, в этом мире у него была совершенно другая цель, совершенно другая судьба. И сегодня сбылось самое заветное желание Смита, он нашел того, кого любил больше всего на свете. Нашел, чтобы никогда больше не отпускать, прожить с ним спокойную жизнь, не рискуя быть разлученными жестокой смертью каждый день. Ривай улыбался. Не выдержав, он вновь притянул к себе Эрвина для нового поцелуя. А спустя несколько нежных, чувственных минут Аккермана уже вели по улице за руку, прочь от моста, от реки, от всего, что когда-либо причиняло ему боль. Именно так это ощущалось. Словно они вдвоем наконец покидали обитель боли, чтобы выйти на светлую дорогу, где можно будет расслабиться и просто немного побыть счастливыми. Пожить так, как им не было позволено раньше. Эрвин вел Ривая к себе, а тот улыбался как-то криво, по-дурацки, ощущая тепло чужой широкой ладони своей рукой. От этого тепла заживали раны, а уставшее, изношенное тело наполнялось неведомой силой. И Аккерман снова выпадал из реальности, теряясь в водовороте собственных чувств. Он очнулся тогда, когда входная дверь в квартиру Эрвина звучно хлопнула. Смит не стал ждать, пока тот придет в себя, сам стянул с него ботинки и легкую куртку, подхватил на руки и понес в спальню. Ривай не сопротивлялся, не ворчал, как бывало раньше - сердце щемило от того, что Эрвин снова мог так делать. Мог подхватить его, как пушинку, сжав в крепких объятиях. У него снова были обе руки. - Эй, великан, - нежно проворчал Аккерман, когда его, уже полураздетого, опрокинули на кровать. - Ничего не забыл? Эрвин с досадой цыкнул, удаляясь на минуту в ванную, чтобы достать из шкафчика тюбик со смазкой. В этом мире с этим было на порядок проще. Проще и легче, спокойнее жилось в этой реальности в целом. Смит был благодарен судьбе за этот шанс. Шанс быть рядом с тем, кого он так любил. Он будто бы никак не мог определиться, как подступиться к Риваю: то ласкал его медленно, гладя бледные бока и бедра, останавливаясь изредка, чтобы поцеловать в живот, то неожиданно спускался поцелуями ниже, подбираясь к паху, начиная торопиться. Ривай позволил себе едва слышно постанывать, подаваясь навстречу умелым рукам, которые так хорошо знали его тело, которые, как оказалось, совсем ничего не забыли, и все так же легко доводили Аккермана до сумасшествия. А дальше было мучительно хорошо и сладко. Ривай протяжно, отчаянно постанывал, прикрывая глаза, расслабляясь, чтобы подстроиться под ритм, задаваемый Эрвином. После, когда он уже был достаточно растянут, Аккерман позволил Смиту всецело владеть собой, вести, полностью отдав контроль своему командору. Сегодняшней ночью он хотел потеряться в Эрвине, забыться, утонуть в этом потрясающем чувстве и удовольствии. За то долгое время, что Ривай провел в одиночестве, он успел катастрофически соскучиться по Смиту. Но осознал это в полной мере, кажется, только сейчас. Эрвин не переставал целовать его, вбиваясь в рваном ритме. Целовал в губы, в шею, но меток не оставлял. Никакого собственничества не существовало этой ночью, только бесконечная нежность, захватившая обоих. Открыв глаза, встречаясь с родной синевой напротив, Ривай улыбался, хватаясь за сильные плечи. Застонал громче, когда Эрвин стал ласкать его спереди, подводя к вершине, выгнулся, шепча имя своего любимого, и кончил, откидывая голову назад, улетая куда-то далеко. Он позволил Эрвину продолжить вбиваться в него, но тот тоже был на грани - ему хватило совсем немного, чтобы с громким стоном навалиться на него, устало целуя. И в этот самый момент мучительная песня о командире отпустила Ривая из своих цепких когтей, перестала причинять боль, тянуть его на темное дно. Он вновь смог почувствовать себя свободным и легким, способным улететь вместе с ветром, когда только захочет. Теперь Аккерман обрел все то, что ему было необходимо и избавился от всего того, что давило на плечи, желая сломать. Да, они оба успели жутко устать за все это чертово время. Но теперь у них была целая жизнь, чтобы отдохнуть от сего кошмара в компании друг друга. И это было прекрасно. Уже потом, когда Ривай лежал головой на груди Эрвина, слушая сердце, а тот с нежностью перебирал пряди его волос, у них завязался короткий разговор. - Та песня. Я не буду ее больше петь. Никогда, - вздохнул Ривай, поворачивая голову и целуя горячую кожу, к которой секунду назад прислонялся щекой. Эрвин погладил его по бритому затылку, улыбнувшись так нежно, что сердце Аккермана вновь замерло на секунду. Сейчас им казалось, будто и не было никакой разлуки, будто бы они все это время были вместе. - Хорошо, - тихо сказал Смит. - Я серьезно, - повторил Ривай, внимательно посмотрев на Эрвина. - Если хоть однажды попытаюсь, то просто снеси мне челюсть чем-нибудь подручным. Эрвин взглянул на него удивленно, а потом вдруг как рассмеялся, сгребая Аккермана в охапку, давая тому возможность вновь услышать его прекрасный смех. Смех, который был чертовски заразителен, потому что вскоре и у Ривая на лице очутилась улыбка. - Договорились, - шепнул Эрвин, вновь потянувшись к его губам за поцелуем. Все наконец-то стало на свои места.