Крокусы пахли джазом

Клод спала. Ресницы ее подрагивали, но дыхание оставалось ровным. Тихим. Мерным. Совершенно непохожим на свою обладательницу - пятнадцатилетнюю нахалку. Отвратительно-вагнеровская девочка. Клод спала. Её губы были сухи, но не слова, которыми она умела ранить не хуже любого поэта или прозаика со стажем. Она была чертовым словесным фехтовальщиком. Красноречивым дуэлянтом. Бретером с провокацией в каждой букве. Отвратительно-сплошные фразочки для ребенка. Клод спала. Кожа ее была терракотовой, а волос - чистым акацинтом. При любом освещении. Она была похожа на черта. Она была похожа на Дьявола. Отвратительно-бесчестная внешность для столь юного возраста. Клод спала. Слух Майклсона более не задевал ее ехидный хохоток, или колкий комментарий, или кареглазый взгляд, или... Сейчас она просто не задевала Майклсона. Никак и ничем. Отвратительно-иллюзорная покорность для пятидесятилетней женщины. Клод спала. Полуденный луч метко золотил ее тонкое запястье с четко выступающими косточками и острую пяточку, по-детски узкую ступню. Отвратительно-молодая клетка для запертых в ней годов. * Клод спала. В такие моменты Элайджа любил ее больше всего на свете. В такие моменты она переставала быть "бесшабашной Клод" и становилась Клаудией Лиро, той самой девочкой, которую он встретил почти полсотни века назад на танцах в Тулузе... Вечер тихо засыпал, прячась в тенях и подворотнях, в перистых облаках на небе и за спинами у местных пропойцев, уступая ночи - бестактной сестре бледноликой Луны, той, которая за своим звездным крылом прятала многие и многие тайны, многие и многие грехи, той, под опекой которой существовали вампиры. На фоне чернильной улицы и темного неба дом Жюльена Лиро казался вибрирующем в золотом мареве миражом, бронзовым сейфом и пристанищем для интриг, сплетен и домыслов, что плодили ранее упомянутые интриги и сплетни. Все в этом доме было в изобилии. Все в этом доме было дорого. Местная буржуазия была аляповата и груба, но по-своему очаровательна, по-своему уютна. Впервые они встретились на балюстраде её дома. В глазах Клаудии танцевали рыжие блики зажженных свечей, смуглый лоб покрыт мелкой испариной, дыхание было сбивчивым и частым - слишком туго затянутый корсет, слишком много обещанных кавалерам танцев, а губы - светлый мед - не иначе. Элайджу это не впечатлило. Элайджу впечатлило не это. А скорее то, как эта четырнадцатилетняя мадемуазель вела разговор: со светской любезностью, с прямой спиной и не допуская ни слова, кроме вежливого льда - Клаудия редко улыбалась. Возможно, поэтому ее прелесть зачастую преуменьшалась и недооценивалась. Элайджа ее и вовсе не увидел бы, если бы сквозная шутка не вырвалась из его уст, если бы его не поразил скромный и оттого еще более драгоценный проблеск ее улыбки, робко приподнятые уголки губ. * Он начал ухаживать за Клаудией, когда той еще не было пятнадцати, а ему уже точно перевалило за тридцать, если верить зеркалу и шепоткам за спиной. И именно ухаживать, а не просто покупать девчачьи безделушки и бесстыдно целовать эту тонкую шею. Майклсон был знаком с ее родителями: Жюльеном и Мадлен. Майклсон часто потакал прихотям ее младшей сестры - Лунетт. Майклсон поименно знал всех фарфоровых кукол шестилетней Лун и всех любовников мадам Лиро, однако Клаудия еще долго не осмеливалась говорить в его присутствии и принимать его знаки внимания. "Совсем еще девочка," - каждый раз думал про себя первородный и каждый раз стыдился этой правдивой мысли. * Их первый поцелуй нашелся на улице Лазар Карно и потерялся там же во взглядах прохожих: завистливых, возмущенных, осуждающих и равнодушных. Самых разных. Им обоим было совестно за свою любовь и таковая по возможности ими пряталась, однако иногда домочадцы или слуги заставали мсье Майклсона и дочку хозяина вдвоем, тотчас же застывая на месте и зажмуривая глаза от ощущения неправильности происходящего: пятнадцатилетняя девочка не должна мелко дрожать от поцелуев мужчины, что вдвое старше ее, пятнадцатилетняя девочка не должна касаться кончиками холодных, тонких пальчиков шеи этого мужчины, манжет на рукаве его рубашки, острых скул его; тридцатилетний мужчина не должен покусывать мочку уха девочки, что в два раза младше его, тридцатилетний мужчина не должен невесомо касаться губами каждой родинки на теле этой девочки, бессвязно шептать что-то в беззащитную ямочку между ключицами, обожать эту маленькую тулузску. Неправильно. Греховно. Сладко. До одури желанно. Элайджа настолько сильно привязался к девочке Клаудии, что едва ли мог позволить ей вырасти, стать женщиной. А потому Лиро была задушена во сне благородным мсье Майклсоном, что заранее подмешал в вино собственную кровь. На завтрак была служанка Агнис, темнокожая дочь кухарки. * Клод появилась в начале двадцатых годов, когда они, поддавшись общему ажиотажу и прихоти вечно юной Лиро, подались в Северную Америку. Короткие стрижки, танцы под Чарльстон, расклешенные, короткие юбки, сигареты в длинных мундштуках, чулки, флепперский жаргон, повсеместные шляпки-колокол, джазовая музыка и спикизи - все это в мгновение ока превратило Клаудию Лиро в Клод Лори - девушку, которая буквально несколько часов назад без сил свалилась на кушетку в гостиной и которая через пару часов обязательно проснется, но только для того, чтобы снять с себя измятое кремовое платье, длинные бусы и одеть что-нибудь другое, более подходящее для вечеринки у бестолковой Сюзи, что как-то раз представила Элайджу и Клод как отца и дочь. Спустя пару дней после этого инцидента Лори заявила, что лучше им будет не появляться на людях вместе. "Мне жутко не идет твоя фамилия, Джа, а потому сегодня я, пожалуй, поеду к Барнсам одна. И послезавтра тоже. И через неделю," - примерно так звучало ее оправдание. Майклсона оно вряд ли расстроило, скорее навело на определенные мысли. И сейчас эти мысли кричали ему: "Уходи!" Он теперь не нужен ей и факт этого был безжалостен и жуток, словно наведенный арбалет. Он теперь ей безразличен: доказательства этому можно было найти в любом усталом "Элайджа" из ее уст, в любом её взгляде, в любом поцелуе, который она ему дарила, в любой совместной ночи. Они теперь чужие люди и с это нужно было как-то принять. Он уходит и теперь все становится правильным: ей пятнадцать, ему тридцать и они не любовники. Он уходит и теперь она вольна и вовсе не возвращаться домой. Он уходит и оставляет в ее ладони нежный, сиреневый крокус да тлеющий поцелуй в правом уголке губ. "Я жалею, что полюбил тебя." Он уходит и уже в самолете обнаруживает в кармане строгого пиджака нежно-розовую, хрупкую азалию, лепестки которой уже начали вять, но еще не утратили своей прелести. "Береги себя для меня." Они отпускали друг друга, но лишь на время. Пройдет столетие или два и они снова встретятся. Они еще обязательно встретятся.