Графиня де Ла Фер

Спору нет: вы очень хороши Это и младенцу очевидно Ну, а то, что нет у вас души, — Не волнуйтесь. Этого не видно. Э. Асадов

— Доброе утро, Ваше Высочество, — немолодая аббатиса, лицо которой хранило следы изысканной красоты, с достоинством поклонилась гостье, с ног до головы закутанной в темную накидку. — Ради бога, сестра! — дама нервно обернулась, но на высоком монастырском крыльце они с собеседницей были одни. — Ради бога, не надо никаких титулов и имен! — Как скажете, сударыня. Мне и вправду не положено помнить ваше имя. Оно принадлежит миру, который я оставила. — Оставила, чтобы сберечь свои тайны! Глаза аббатисы сверкнули, но голос остался ровным: — Напротив, сударыня, в последнее время меня более всего беспокоят ваши тайны. Но не стоит говорить об этом на пороге. Прошу вас в мою келью. Когда обе дамы вошли и настоятельница закрыла за собой тяжелую дверь на засов, ее гостья сняла свою накидку. Это была удивительно красивая женщина: стройная, надменная, с пронзительными голубыми глазами и волнистыми каштановыми волосами, убранными с простотой и изяществом. Ее наряд наводил на мысль о том, что она хотела одеться скромно, но не слишком в этом преуспела, а черты лица явно свидетельствовали о фамильном сходстве с хозяйкой кельи. — Вы голодны? — спросила аббатиса. — Нет, нет, сестра! Я хочу видеть мою… Патрицию! Она все так же красива? — О, она стала еще красивее, — едва заметно вздохнула настоятельница. — Больше того, она поняла, что ее красота дает ей власть над людьми. И, так же как отец, стала пользоваться этой властью. Гостья пропустила все мимо ушей. — Но где она? Мы сможем подсмотреть за ней, как делаем обычно? — К сожалению, нет, — чем более порывистыми становились жесты и речь гостьи, тем спокойнее вела себя настоятельница. — Сегодня вам не удастся ее увидеть, потому что она на кухне: моет посуду и чистит большой камин. — Что? — дама задохнулась от удивления и возмущения. — Сестра Пэт наказана. — Но что она сделала? Уверена, какой бы ни была ее вина… — Она разговаривала в церкви с прихожанином. — И только-то? Ты наложила на нее такое наказание только за то, что она случайно столкнулась… — Случайно? — глаза настоятельницы снова сверкнули, выдавая тщательно подавляемые эмоции. — Ничуть не бывало! Этот разговор был результатом сложного и тщательно продуманного плана, в который она втянула еще нескольких сестер. И разговаривала она вовсе не с первым подвернувшимся прохожим, а с маркизом де Тье де Борегаром, самым состоятельным и щедрым нашим благодетелем. Маркиз был впечатлен, вследствие чего я имела весьма неприятный разговор с его супругой. Пораженная гостья, вначале пытавшаяся что-то возразить, закрыла рот и медленно опустилась на жесткий стул перед массивным столом аббатисы. — Невероятно… — тихо пробормотала она. — И ты думаешь, что она сама могла составить и осуществить такой дерзкий план? — Увы, я уверена в этом. Сестре Пэт не занимать ни ума, ни решительности. Вы знаете, что она никогда не была хорошей монахиней, но теперь… Боюсь предположить, она ищет способ покинуть монастырь. Мне бы очень не хотелось сажать ее в погреб с крысами, но если что-нибудь подобное повторится снова… — О боже, Орланда, это ужасно! Теперь я понимаю, почему ты написала мне такое странное письмо! — Письмо? — Ну да. Я поэтому и приехала раньше обычного. Ты предлагаешь мне забрать ее в мир, взять под свою опеку… Но что, если она раскроет тайну своего происхождения? Я окажусь в ее руках! — Письмо, — повторила аббатиса изменившимся голосом. — Дай мне это письмо. Гостья вынула из-за корсажа сложенный листок и протянула его настоятельнице. Когда та разворачивала его, руки ее дрожали. Она быстро пробежала текст послания и оперлась рукой о край стола, чувствуя, как подгибаются ноги. Собеседница смотрела на нее с нарастающим беспокойством. — О, Пресвятая Дева, по грехам нашим посланное нам! — простонала аббатиса. — В чем дело?! Что там не так с этим письмом? — Только одно, сестра, — вздохнула немолодая женщина, подняв увлажнившиеся глаза. — Я его не писала. — Но это же твоя рука, твой стиль, даже обращение… — Я скажу больше, в нем даже изложены мои мысли, которые я поверяла богу в уединенной ночной молитве. Она украла и их… — Но как?! — Подслушала, должно быть. Она умеет это, как никто другой. — И в этой молитве ты называла меня ее…? — холодея, начала гостья. — О нет, об этом можете не беспокоиться, — горько усмехнулась аббатиса. — Тот, с кем я говорила, не нуждался в таких подробностях. Я только отметила, что вы принимаете живое участие в ее судьбе. — Но, Господь всемогущий, подслушать молитву и написать письмо — разные вещи! — Вовсе нет, как оказалось. Ведь она мой секретарь. О, горе мне! Я была всегда слишком добра, слишком снисходительна к бедной сиротке. И вот к чему это привело! — Орланда, прошу тебя, объяснись! Аббатиса сокрушенно качала головой, стараясь взять себя в руки. — Моя дорогая, разве вы еще не поняли? Пэт с тринадцати лет состоит при мне, и в ее обязанности входит разбор почты, как монастырской, так и лично моей. — Что ж, — после долгой паузы подвела итог гостья, — она так хорошо изучила твою руку и твоих респондентов, что стала считать их своими! Ты сама видишь, что ее нельзя выпускать из-за этих стен. — О, дорогая сестрица, если Патриция не одумается, то, помяни мое слово, разрешим мы ей покинуть монастырь или нет, закончит она одинаково — в тюрьме. А то и на плахе…