Воздуха! Воздуха!

У Ойкавы был один маленький секрет. Вообще-то, секретов у него было куча. Он даже не знал, с какого лучше начать. С заниженной самооценки? С ориентации? С травмированного колена, при котором ему, вообще-то, лучше не играть? Или с любви к лучшему другу? Ладно, на эти секреты Тоору уже давно забил. Разве что кроме последнего. Этот секрет ебет его мозг ежедневно, ежесекундно, ускоряя темп до бешеного, когда в поле зрения появляется Иваизуми. «– Дуракава, ты почему такой красный? – Мне просто жарко, Ива-чан! Не переживай!» Нулевая температура ставила его отмазку под сомнения. Иваизуми мог лишь надеяться, что этот придурок не заболел. Но придурок заболел. Чем-то неизлечимым, что заставляло гонять кровь в организме с ракетной скоростью и бурлить, заставляя обычно бледные щеки стыдливо краснеть. Ойкава мог лишь надеяться, что стука его сердца не слышно уже в Шираторидзаве. Бедный Ушивака бы принял это на свой счет, это точно. У Ойкавы всегда был фетиш на руки Иваизуми, но с недавнего времени он принял немного другой характер. Разве нормально представлять эти загрубевшие пальцы на своей шее? Нормально давиться воздухом от любой фантазии, связанной с ними? Нормально душить себя в собственной комнате, представляя, что это руки твоего лучшего друга? Ойкава уже давно забыл слово «нормально». В какой момент нехватка воздуха стала такой возбуждающей? С каких пор Ойкава разлюбил дышать, но вот задыхаться стало пределом мечтаний? Он задыхался в своих чувствах, в своих мыслях, в своих фантазиях, в своих руках, но хотел задыхаться в руках Иваизуми. А Иваизуми, святая наивность, ничего не замечал. Раскрылось все неожиданно даже для самого Ойкавы, хотя он, как и всегда, был виноват сам. Отшутился бы в своей манере, так нет ведь. Сорвался. Он снова вывел друга своими нелепыми шуточками, которые потеряли свой шарм лет десять назад. Иваизуми давно бы стоило прекратить обращать на них внимания, но нет, разозлился, за горло прижал Ойкаву к стене, рыча какие-то оскорбления. Ойкава не слушал. Ойкава упивался моментом и ощущением тех самых грубоватых пальцев на своей нежной шее. – Сожми сильнее, – еле слышно просит он. Иваизуми, кажется, на секунду перестал дышать, с изумлением смотря на друга. – Ойкава, я тебя затылком сильно приложил? – Зеленые глаза смотрят уже с беспокойством, но руки никуда не исчезают, все так же прижимая к холодной стене. Кажется, в идиотизме Ойкавы он теперь уверен еще больше. – Ива-чан… Пожалуйста. Сожми сильнее. Иваизуми повинуется. Чувствует себя идиотом наравне с Ойкавой, но повинуется. Сначала неуверенно сжимает чужое горло, потом надавливает сильнее, заставляя отказаться от воздуха. Господи, Иваизуми никогда не замечал, что у Ойкавы настолько тонкая шея. Тоору вздрагивает, распахивает мягкие губы в попытке вдохнуть. Ноги подкашиваются, и, если бы не сильные руки друга, он бы точно упал. Это доставляет боль и удовольствие одновременно. Из карих глаз текут слезы, а с губ тонкой полоской стекает слюна, смешиваясь со слезами. Ойкава не дышит. Перед глазами расплывается лицо Иваизуми, темнеет, теряет четкость. Сознание уплывает, оставляя парней наедине. Кажется, он готов кончить уже от этого. Хватка неожиданно пропадает, и Ойкава валится на пол, неистово кашляя и хватаясь за шею. Воздух толчками попадает в легкие, насилуя горло и доставляя боль. Будь на то воля Ойкавы – он бы никогда больше не вдохнул. Умереть в руках первой и единственной любви – разве это плохо? – Господи, какой же ты псих… – бормочет Иваизуми. Он выглядит растерянным и смущенным. И немного испуганным. Все-таки, он только что чуть не придушил лучшего друга. А друга ли? – Спасибо… – новый приступ кашля. Ойкава рукой вытирает слезы и рот, с какой-то совершенно сумасшедшей улыбкой посмотрев на Иваизуми. Слишком довольная, слишком удовлетворенная и радостная. Ойкава раньше так не улыбался. Ну, раньше он и задушить себя не просил. Ойкава думал, что на этом все закончится. Дружба, общение, препирательства, ссоры. Но нет, все только стало слегка скованней, а ссоры заканчивались новым удушьем. Ойкава был на седьмом небе от счастья. Друга он выводил как можно чаще, зная, что потом почувствует его руки на своей шее, что потеряет способность дышать на какое-то время, что будет дрожать в родных руках и просить еще и еще. Они даже экспериментировали и выяснили, что Ойкаву ведет именно от рук Иваизуми. Галстук, веревка, да хоть даже подушка на лице – все в сторону. Руки – вот истинное наслаждение. Перемены начались так же неожиданно, как и эти странные отношения. С шеи пропала одна рука. Ойкава был не в состоянии обратить на это внимания, но, когда эта самая рука пробралась под школьные брюки, даже почти теряющий сознание Тоору ее заметил. Грубые пальцы обхватили напряженный член, начиная быстро надрачивать. Ойкава потерялся в ощущениях. Тело затребовало кислорода, но Тоору мог лишь хрипеть и судорожно толкаться в руку, выгибаясь и сжимая запястье Иваизуми. Кожа превратилась в один сплошной нерв из-за недостатка воздуха. Оно билось в панике, понимая, что, пока Ойкава не кончит, воздуха он не глотнет. Тело пронзила предоргазменная судорога. Ойкава выгнулся сильнее, настолько, насколько вообще способен его позвоночник. Он дрожал, распахнув в молчаливом крике губы, яростно хватая ими воздух и обильно кончая, попадая на свою грудь и подбородок Иваизуми. Тот на секунду жмурится, тут же шумно выдыхая и отпуская горло Ойкавы. Это первый раз, когда Иваизуми кончил, ни разу не прикоснувшись к себе. Это первый раз, когда Ойкава кончил так ярко. Он тянет Хаджиме на себя, языком проходясь по подбородку, слизывая собственную сперму и тут же втягивая брюнета в мокрый поцелуй, отдающий семенем. Иваизуми не брезгует. Наоборот, наслаждается этим, отвечая не менее страстно, руками водя по всему телу Ойкавы, втирая белесую жидкость в его кожу. В этот же день они впервые занялись сексом. Ойкава впервые узнал, насколько нежным и одновременно грубым может быть Иваизуми, с бешеным ритмом вколачивающийся в него. Руки, по обычаю, на шее, давят, сжимают, не дают вдохнуть. Но одна из них и в этот раз пропадает, появляясь уже на чужом члене. Иваизуми впервые узнал, что Ойкава может сделать лицо, которое будет даже сексуальнее, чем все остальные. Хоть это и был первый раз, они оба были уверены, что он –лучший. Правда, лучшим был и второй, и третий раз за эту ночь. Они будто не могли насытиться друг другом. Будто не могли допустить и мысли о том, чтобы отстраниться. Даже спали тесно прижавшись друг к другу и деля один воздух на двоих. Ойкава был счастлив. Нет, он не говорил слов любви, считал, что это будет излишним. Конечно, Ива-чан его любит! Они ведь так близки! Разве могут люди стать одним целым без любви? Ведь так? – Я тебя не люблю. Тоору пошатнулся. Ухватился за спинку стула, едва устояв на ногах и невидящим взглядом смотря в пол. Разве так бывает? – И я никогда не говорил, что люблю тебя. Каждое слово – будто выстрел дробовика. Ойкаву откидывает назад. Он почти кричит. Хочется заткнуть себе уши. Хочется, наконец, чтобы его придушили. Но он выпрямляется. Натягивает улыбочку. Искусно тянет за уголки губ. И не заметишь, что душа только что скончалась где-то внутри, свернувшись в позу засохшего эмбриона. – Я ничего и не требую, Ива-чан. Можешь не зацикливаться на этом. Врешь, говорят зеленые глаза напротив. Ты требуешь. Требуешь, чтобы я ответил взаимностью. Или хотя бы просто забыл твое признание, чтобы все было как прежде. Только как прежде уже не будет. Иваизуми уже не закончит их ссоры сжатием чужого горла. Сильные руки не обхватят шею. Ойкава больше не будет выгибаться под ним и задыхаться. Ничего не будет. Может, будут редкие встречи под названием «привет, как дела?». И все. Их отношения стали слишком важными для одного, чтобы второй мог их выдержать. Иваизуми не хотел любви. Подростковое тело хотело секса, душа – дружбы. Ничего большего. Никакой любви. Любовное дерьмо не для него. Поэтому он уйдет. Чтобы «Ойкаве было легче». Вот только легче будет лишь Иваизуми. Тоору впервые безумно захотелось глотнуть свежего воздуха, потому что темные воды отчаяния сомкнулись над его головой так плотно, что он уже никогда из них не выберется.