Светло-сиреневый

Глебу было всего двенадцать, когда он впервые это попробовал — переодеваться в женское. Все было несерьезно, в шутку. Вика, его одноклассница, к которой он пришел с визитом, дабы та помогла ему с математикой, смеясь, надела на него свою пеструю юбку, шуршащую при каждом движении. Глеб шутливо отталкивался, пытаясь сопротивляться — лишь для вида. На самом деле ему вдруг стало интересно, как бы он выглядел и каково это вообще. Посмотрев в зеркало, замер на несколько секунд. Вика этого не заметила, лишь продолжила говорить о том, как она идет ему, — тоже несерьезно, сквозь плотно сжатые зубы. Но Глеб и сам знал, что она правда идет ему. В четырнадцать лет он от нечего делать встал перед маминым туалетным столиком и неумело использовал ее помаду, проведя алым по своим потрескавшимся губам. Помада смотрелась неуместно и даже чуточку вульгарно, но Глеб долго стоял перед зеркалом, глупо пялясь на свое преобразившееся лицо. Потом полчаса плескал себе в лицо ледяную воду из-под крана — ему казалось, что помада не хочет смываться, что след все равно остался, что мама обо всем узнает. Мама не узнала. Глеб был спокоен. В шестнадцать лет Глеб впервые переспал с девчонкой, а потом, сидя в ее ванной комнате с сигаретой в зубах, не удержался и примерил на себя ее платье — не броское, бежевого цвета, с аккуратными цветочками. Оно давило и мешало нормально дышать, потому что явно было не его размера, но Глеб все равно отчего-то был доволен. Ему нравилось то, что он видел в зеркале в тот момент. Правда, снимать его потом было сложно в одиночку — сложнее, чем надевать. Он помнил все эти моменты отчетливо, во всех деталях. Помнил пережитые эмоции и ощущения. Казалось, он может почувствовать все это заново, если прикрыть глаза и перенестись в прошлое. С шестнадцати лет он не делал ничего такого — старался забыть и стать обычным парнем, которому вовсе не нравится переодеваться в женское, не нравится чувствовать себя кем-то иным, кем он никогда не являлся. Старался не быть в одиночестве, чтобы не сталкиваться с этой проблемой нос к носу. Сейчас он сидел в какой-то гримерке перед большим чистым зеркалом, подперев голову рукой и глядя на свое отражение усталым взглядом. Потом, лениво протянув руку вперед, взял одну из оставленных здесь помад и открыл ее, рассматривая. Она была на несколько тонов темнее, чем мамина, та самая, которой он красился в Асбесте, еще будучи совсем юным, но неизменно требовала использовать ее по назначению — непременно сейчас. Не имея представления о том, что делает, Глеб повиновался внутреннему голосу и провел ей по своим губам. Аккуратнее, чем тогда, девять лет назад. Он уже успел насмотреться на женщин, красящих губы, и хотя бы примерно понимал, как это происходит. Помада ложилась ровно и смотрелась на его губах идеально. Глеб перевел взгляд на силуэт позади себя. Ну вот, два часа его не было, а тут вдруг приперся. Как по зову волшебной палочки. Любит он прямо появляться в моменты, когда не надо. — Глебка, — сказал Вадим, прохаживаясь по гримерке и шаря взглядом, словно искал что-то. «Не заметил» — с непонятным огорчением подумал Глеб. Ему хотелось получить хоть какую-нибудь реакцию вне зависимости от того, хорошая она будет или плохая. Хотелось понять, действительно ли ему идет это, или ему просто кажется, или это иллюзия. Поэтому он, понимая, что творит совершенно абсурдные вещи, повернулся к Вадиму лицом, окликнув старшего по имени. — Чего тебе? — Вадим кинул на него беглый взгляд, продолжая метаться по тесной комнате из стороны в сторону. Потом замер и прищурился, глядя на его губы. Помещение было плохо освещено, поэтому Вадим даже сначала подумал, что ему это кажется. Подошел поближе и, приглядевшись, понял, что — нет, не кажется, черт возьми. — А почему не гуталин? — спросил он, посмотрев Глебу в глаза и усмехнувшись. Глеб почти неприязненно скривил губы и отвернулся обратно, решив оставить вопрос без ответа — он не требовался, в общем-то. Вадим просто хотел постебаться над ним или как-то сгладить ситуацию, дабы не показывать своего удивления слишком явно. Это ясно, как день, и простительно. Обижаться Глеб не собирался. Стер помаду салфеткой, не глядя в зеркало. Потом решил помочь брату с поисками того, что он, собственно, искал. * Магазин был маленьким и очень скромным. Посетителей там обнаружилось от силы пять, они бродили меж рядами и разглядывали не очень броскую по цвету одежду, не обращая внимания на Глеба. Изрядно нервничавшего Глеба. Он вздрагивал и оборачивался из-за каждого шороха, в любой момент ожидая, что кто-нибудь спросит, чего он тут забыл. Или — не нужна ли ему помощь с подбором платья, которые он так разглядывал. (Какой размер у вашей девушки? Она любит нежные тона или яркие? А юбку хотите подлиннее или покороче?). Или что сюда ни с того ни с сего нагрянут согруппники и уличат его. Это было маловероятно, потому что сейчас они наверняка отдыхают после концерта в каком-нибудь не очень приличном заведении. Да и что им делать в магазине женской одежды? Они в этом не разбирались, а когда их барышням нужны были обновки, они просто давали им денег. Но все равно было как-то не по себе. А если... какой-нибудь несчастный журналюга? Если кто-нибудь, черт возьми, узнает его, Глеба Самойлова, и расскажет о том, что видел его, примерявшим платье? Ну и хер с ним тогда. Все равно никто не поверит. Глеб трясущимися от нервного напряжения руками схватил одно из платьев и нырнул в кабинку, задергивая штору. Платье было ему как раз и сидело очень даже неплохо, надо отметить. Глеб прислонился спиной к стенке, прикрывая глаза устало. Потом снова на себя посмотрел. Подумал, что со стороны выглядит сейчас, наверное, как настоящий идиот, поэтому снял платье. Но вернуть на место не решился; купил. Снова надел его только тогда, когда очутился дома. Проверил все комнаты на наличие посторонних и встал перед зеркалом. Из его образа выбивались только весьма себе широкие плечи, уж явно не женские. Глеб растрепал волосы так, чтобы они ложились прямо на его плечи, прикрывая их хотя бы немного. В принципе, если так подумать, с этим можно что-то сделать. Просто накинуть что-нибудь поверх платья, и все... Он вздрогнул, когда услышал звон ключей в замочной скважине. Быстро снял платье через голову и бросил его на диван, натягивая тут же домашнюю растянутую футболку и шорты. Спустя минуту в комнате показался Вадим. — У нас кто-то был? — поинтересовался он, двумя пальцами взяв глебово платье с дивана. — Или оно до сих пор здесь? — Вадим усмехнулся, понимая, что такое платье ни одна девушка нигде не оставит. Даже у какой-нибудь там рок-звезды несчастной. Даже после самой замечательной ночи. Оно было довольно дорогим, выглядело очаровательно и наощупь тоже очень радовало. — Нет. — Глеб отвел взгляд, сев на пол и обняв свои колени. Вадим внимательно посмотрел на него, ожидая каких-нибудь объяснений или что-то вроде того, но лишь покачал головой, так ничего и не дождавшись. Решил, что Глеб, возможно, стесняется своей новой девушки. Никогда не стеснялся, правда, но... всякое бывает ведь. Вадим решил не лезть в это. Не его это дело. Положил платье на место и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. * Следующие две недели Вадим регулярно замечал в их доме новые предметы женской одежды. Удивлялся, но ничего не спрашивал. Хотя, право, держаться было очень тяжело — ему хотелось знать, кто она такая, эта тайная незнакомка, почему Глеб не хочет показывать ее Вадиму и как это так ей удается проскользнуть мимо него. Потому что за все эти две недели он ни разу не видел в их доме особь женского пола. Обычно мог застать Глеба в гостиной с какой-нибудь уже захмелевшей девицей или услышать женский тонкий голос, доносящийся из ванной комнаты. В эти две недели — ничего. Хотя Глеб теперь начал самостоятельно петь в ванной — должно быть, ему было неловко перед Вадимом за то, что тот больше не слышит девичьего пения. Глебово пение мало походило на женское, но, по крайней мере, разбавляло скуку. Однако сегодняшним днем Глеб что-то слишком задерживался в ванной комнате, поэтому Вадим уже практически десять минут стучал в дверь, прося открыть. Он в тот момент больше всего ненавидел человека, который составлял план этой квартиры: какого черта нужно было совмещать туалет и ванную, если можно сделать две отдельные комнаты, просто чуть поменьше? — Глеб, сука, — в сердцах сказал Вадим, хлопнув ладонью по двери. Она все еще не открывалась. — Вздернулся ты там, что ли? Когда Глеб отодвинул шпингалет и открыл дверь, Вадим резко забыл обо всем, что ему было нужно. Он даже чуть не сел — прямо так, на пол. Благо, позади оказалась стена, на которую он с благодарностью оперся, открыв рот и хлопая глазами, не в силах сказать что-либо. — Ну как? — спросил Глеб. — Мне идет, а? На нем была светло-фиолетовая блузка из тонкого, почти просвечивающего материала, ярко-алая юбка до колен и белые чулки. Все это чертовски контрастировало с его бледной кожей и очень бросалось в глаза. Вадим перевел взгляд на его лицо. Губы были аккуратно подкрашены светло-сиреневой помадой, которая, как ни грустно признавать, жутко Глебу шла. Больше ничего из косметики на лице младшего не было. Впрочем, оно ему и не нужно. Несколько женственные черты лица делали свое дело. Вадим через силу кивнул и обогнул Глеба, скрывшись в ванной; дверь за ним с грохотом закрылась. Глеб обернулся, лениво усмехнувшись. Нужный эффект был произведен: Вадим больше не был равнодушен. Он пробыл в ванной около получаса, после чего, приведя себя и свои мысли в порядок, вернулся к Глебу — уже переодетому в обычную мужскую одежду. Он выглядел обыденно и привычно сейчас. В голове Вадима снова промелькнул его образ в женском. Благо, его удалось прогнать очень быстро. — Выступать ты в этом не будешь, ясно? — серьезно сказал Вадим, приземлившись на диван рядом с Глебом. Глеб только засмеялся в ответ. * На столе стояла практически пустая бутылка водки, рядом покоился надкусанный огурец и непонятный маленький огрызок чего-то, найденный в холодильнике. Вадик сидел, подперев голову рукой, — уже достаточно захмелевший, чтобы нести всякую околесицу, но недостаточно, чтобы уснуть. Глеб находился примерно на той же стадии, но вместо того, чтобы сидеть, ходил по кухне и без конца курил. Вадим не впервые видел мелкого таким вот взбудораженным, но, черт возьми, обычно после водки он ведет себя спокойно и даже умиротворенно. — Глебка, — сказал Вадим, едва ворочая языком. Глеб плюхнулся на стул напротив него, зажимая не подожженную сигарету в зубах. Кивнул, спрашивая, чего он хочет. — Так это твое платье было, да? Ты купил его себе? — спросил Самойлов-старший. Не осуждающе, не порицающе, а с обычным праздным интересом, какой только мог быть. — Себе, — ответил Глеб на выдохе и прикрыл глаза. Достал из кармана зажигалку и закурил, глубоко затягиваясь. Вадим вдруг отпрянул от стола и выпрямился, глядя на брата загоревшимися от непонятного возбуждения глазами. Взял бутылку и допил остатки, даже не поморщившись. Глеб смотрел на него выжидающе, потому что понятия не имел, чего от него ожидать теперь. Он явно задумал что-то. — А ты в таком виде когда-нибудь ходил на улицу? — поинтересовался Вадим, улыбаясь уголками губ. Глеб вздрогнул. Мысль о том, что его, переодетого в женское, может увидеть целая толпа прохожих, очень пугала и по-хорошему волновала. Но никто, кроме его самого и Вадима, еще не видел его в таком виде. — Нет. — Глеб пожал плечами. — Я об этом не думал даже. Его собирались взять на «слабо» — это было настолько очевидно, что Глеб улыбнулся и кивнул, даже не дав произнести Вадику ни слова больше. Он не знал, спиртное ли это или обычная собственная глупость, но он правда хотел этого. Хотел переодеться и выйти в свет таким. И посмотреть, как на это отреагируют люди. Поймут ли, что он — парень? Глеб со вздохом поднялся с табуретки и ушел в спальню, оставив Вадима на кухне в одиночестве. Вернулся уже спустя десять минут, одетый в то же самое, в чем Вадим видел его пару дней назад. Самойлов-старший странно улыбнулся, чувствуя, как горят его щеки. Поднялся на ноги и встал перед мелким, пытаясь понять, чего ему не хватает. Потом взял темные солнечные очки с холодильника и протянул их Глебу. — Если встретишь какую-нибудь фанатку, — сказал Вадим заплетающимся языком, — то она тебя и по глазам вычислит, не глядя на все остальное. Глеб широко и глупо улыбнулся словам старшего, послушно нацепив очки на лицо. — А пошли со мной, а, Вадь? — спросил Глеб, повиснув на старшем и обвив руками его шею. Вадим отвернулся. — Нет, Глеб, я как-нибудь в следующий раз, — сказал Вадим. — Придешь и поделишься впечатлениями. Он отлепил от себя мелкого и сел на прежнее место. Низ живота приятно горел. Глеб не оскорбился, будучи слишком пьяным для этого, пожал плечами и вышел с кухни. Надел обувь — единственный мужской предмет одежды на нем в тот момент, — и вышел на лестничную клетку. Сосед, куривший там сигарету в одних трусах и тапочках, посмотрел испуганно и удивленно, но кивнул, словно здороваясь. Глеб кивнул в ответ, не поворачиваясь к нему лицом: было слишком страшно, что он может узнать его. Что он с ним сделает в таком случае? Максимум — побьет. Минимум — расскажет об этом всем в их городе. И тогда Глеба Самойлова узнает вся Россия как мужчину, который носит женскую одежду. Этого ему не очень хотелось. Вообще, в тот момент он очень отчетливо понимал, что совершил настоящую глупость, согласившись выйти на улицу. Но пути назад уже не было: он не мог вернуться к Вадиму спустя пять минут. Старший скажет, что он струсил, и будет подкалывать его всю оставшуюся жизнь. «Странно, что он не пытается шутить о моих переодеваниях» — подумал Глеб подозрительно, проходя под окнами их подъезда. Он поднял голову и посмотрел на окно их кухни. Вадим сидел на подоконнике. Заметив, что Глеб на него смотрит, он соединил указательный и большой пальцы и кивнул ему. Глеб кивнул в ответ. Он был ярким и невольно приковывал к себе любопытные взгляды проходящих мимо него людей. Некоторые смотрели удивленно и заинтересованно, другие с заметным недоумением, а во взгляде третьих вообще можно было прочитать восхищение. Поверх блузки была черная кожаная куртка с большими карманами, в которые он стеснительно засунул свои руки. Никто не обращал внимания на этот безобидный жест. Никто не догадывался о его секрете. По возвращении домой Глеб первым делом снял все с себя и надел то, в чем общество привыкло видеть его: футболку и обычные черные брюки. Потом вернулся к Вадиму на кухню и устало упал на стул, едва ли не промахнувшись мимо него. — Не завидую я барышням, — сказал он, покачав головой, — на меня все пялились. Вадим, уже успевший хорошенько протрезветь за время отсутствия мелкого, усмехнулся и достал из холодильника непочатую бутылку водки. Открутил крышку и первым делом протянул холодную бутылку Глебу — заслужил все-таки. Хотя заслуга была довольно-таки сомнительная, честно говоря. Но лично Вадик не решился бы. — Не узнали? — поинтересовался он, наблюдая, как жадно Глеб пьет этот дивный напиток. — Да я откуда знаю, — сказал Глеб, вздрагивая всем телом, и пожал плечами. — Но никто не подошел, дабы взять автограф. — Ты вполне себе похож на бабу, — сказал Вадик, словно бы пытаясь подбодрить Глеба, — немного мужиковатую, но мы ведь и не таких видели, да? Глеб только согласно качнул головой. * — Привет, Глафира, — сказал Вадим, зайдя в гримерку. Глеб, полулежащий, полусидящий на кожаном диване, лениво поморщился и сделал некие неприличные жесты руками, адресуя их не кому иному, как брату. Видимо, ему просто понадобилось немного времени, чтобы осознать, принять и начать стебаться со спокойной душой. Что ж, Глебу так в каком-то смысле даже спокойнее было. Потому что молчаливое смирение с ситуацией пугало даже больше. Старший подошел к Глебу и протянул ему бутылку чего-то непонятного. Глеб приподнялся на локте, вглядываясь. Не, не водка. Что ж, плевать. Хотелось залить в себя хоть что-нибудь сейчас: сегодняшний концерт оказался жутко выматывающим. Впрочем, в начале тура всегда так — Глеб знал это. Потом они войдут в раж и перестанут замечать, как ноги пульсируют от долгого брожения по сцене, а руки болят из-за практически непрерывной игры на гитаре. «Хотя это даже приятно» — подумал Глеб, чувствуя, как горят кончики его пальцев, и вернул бутылку обратно, в руки Вадима. Вадим придирчиво на нее посмотрел. На горлышке остался след от помады. Соскользнув, Глеб решительно лег в горизонтальное положение и отвернулся к спинке дивана, закрывая глаза. Вадим опустился рядом с ним, продолжая наслаждаться содержимым бутылки, которое так и осталось тайной для Глеба. Вскоре в гримерку пришли Андрей вместе с Сашей, тихо посмеиваясь из-за чего-то. — О, — сказал Котов, подняв с пола что-то поблескивающее в тусклом свете лампы, — помаду забыл кто-то. Глеб встрепенулся, но повернуться лицом к ребятам так и не решился: на его губах все еще оставалась та самая помада, светло-сиреневая, — именно ее Котов держал в руках. — Отдай, — сказал Вадим, протянув руку к Котову, — это Глафира оставила. Я ей верну потом. Котов засмеялся: — Какая Глафира? Ты че, уже с бабой познакомиться здесь успел? — Он послушно протянул Вадиму футлярчик. Вадим засунул его в карман. — За Самойловыми не заржавеет, — сообщил Саша, пожав плечами. Вадим фыркнул и перевел тему, решив, что Глебу сейчас очень неловко, наверное. Это можно было понять по тому, как тяжело он... молчал. Обычно-то он участвовал в обсуждениях женщин, и с большой радостью. Но сейчас «женщиной», которую все обсуждали, был он сам. Поэтому Вадим решил обсудить с согруппниками сегодняшний концерт, рассказывая о том, что в одной из песен забыл слова и спел какую-то околесицу, а одна из женщин кинула в него странную шляпу с перьями. Глеб продолжал лежать рядом молча, практически даже не дыша, словно пытался слиться с диваном, стать незаметным. * Четвертого августа тысяча девятьсот девяносто седьмого года в квартире Самойловых было больше людей, чем обычно. Пара друзей Вадима, пара Глеба и, само собой разумеется, Саша с Андреем. Этим вечером они пили только за Глеба и за его успехи, постоянно желали ему всякого разного и говорили, что очень им дорожат. Глеб улыбался и благодарно кивал в ответ. Ему подарили пару кассет с зарубежными рок-исполнителями, бутылку дорогого старого коньяка и деньги, которые он должен был потратить самостоятельно на то, что ему нужно. Открыв подарок Вадима, Глеб вспыхнул практически алым цветом, устремив на старшего злобный взгляд. Хорошо, что никто, кроме самого Глеба, не видел это. Потому что в пакете был набор женских чулок. — Спасибо, Вадик, большое, — прошипел Глеб, приблизившись к лицу брата настолько, что между ними оставалась всего пара сантиметров. Вадим скользнул по нему взглядом, ухмыляясь. — Я так волновался, — сказал Самойлов-старший, — что не смогу угодить тебе. — Да нет, что ты, — фыркнул Глеб, — это замечательный подарок. — Да, знаю. — Вадим кивнул. — Смотреться должно довольно неплохо. Лицо Глеба разгладилось, приобретя более дружелюбный оттенок, нежели ранее. Слова старшего почему-то смутили его. Ничего не ответив, он закинул подарок Вадика на шкаф и вернулся на кухню, к друзьям, которые в очередной раз произносили тост. Половина из них были уже достаточно пьяны, чтобы у них не получалось связно говорить. Но Глеб все равно слушал их с каким-то умилением, сам будучи трезвым почти на сто процентов. Словно бы это поведение Вадима заставило его протрезветь и обрести здравый рассудок снова. Утром, с болящей с похмелья головой и пересохшим горлом, Вадим пришел на кухню, дабы попить воды и хоть немного привести себя в чувства. Но, перешагнув порог кухни и даже не успев достигнуть раковины, он засмеялся. На подоконнике удобно расположился Глеб, выкуривая сигарету. И ничего смешного в нем, вообще-то, не было, напротив — он вел себя весьма привычным образом. Вадим встречал его в таком вот положении на кухне уже около девяти лет кряду, с того момента, как они стали выступать в одной группе. Вместе жить им было вполне комфортно, да и затрат меньше. Но Вадим вспомнил свой вчерашний подарок и реакцию младшего, и сдержаться не смог. Глеб покачал головой в ответ на его смех и отвернулся. Говорить что-либо было лень сейчас. Он сам проснулся только десять минут назад и еще не до конца пришел в себя ото сна. — Ты уже примерил чулки? — поинтересовался Вадим ненавязчиво, набирая воду из-под крана в стакан. В его голосе отчетливо слышался смех. — Нет, но могу специально для тебя, — съязвил Глеб, скривившись. Вадим его чертовски бесил примерно со вчерашнего дня. И даже ночью, когда что-то неразборчивое бормотал во сне и мешал спать. — А давай! — Вадим криво улыбнулся, подойдя к Глебу и глядя на него с заметным вызовом. Глеб растерялся. Он не рассчитывал на то, что Вадим согласится. Думал, что старший сконфузится и ничего ему по этому поводу больше не скажет, переведя тему. Но почему-то вышло так, что это Глеб сконфузился и теперь хотел завести разговор о чем-то ином, перенаправить внимание брата. Но разве он мог сделать это таким образом, чтобы Вадик не заметил? Нет, не мог, конечно, не мог. Старший тогда все сразу поймет. Глеб практически даже слышал, как Вадим смеется и говорит: «Что, слабо тебе, Глебсон?». А ему, между прочим, не слабо было. Вообще нет. Ни черта. Затушив сигарету об оконную раму, Глеб спрыгнул с подоконника и прошаркал в спальню, ничего Вадиму не ответив. Самойлов-старший посмотрел ему в спину со слабой усмешкой, решив, что Глеб, должно быть, пошел досыпать, не обратив внимания на его слова. Но тот, однако же, вернулся совсем скоро, через пять минут, своим появлением заставив Вадима подавиться сигаретным дымом. Эти чулки Вадим подарил ему «чисто поржать». Хотел увидеть его реакцию, которая обещала быть очень интересной и непредсказуемой. Увидел, конечно. Но даже и подумать не мог, что Глеб станет надевать их. Но, впрочем... что ему мешало? Ничего. Он ведь любит всякие такие штуки. — Съел, Вадик? — спросил Глеб, прислонившись к дверному косяку. Даже в женских наверняка совершенно неудобных чулках он не терял себя. Он не чувствовал себя униженным — это было очевидно. Ему не было стыдно, неуютно или некомфортно. Потому что это было бы видно по его лицу. Сейчас — ничего; ни доли смущения. Может быть, в таком наряде ему было даже лучше, чем в обычной одежде, мужской, которую он носит девяносто пять процентов своей жизни. — Размер не мой, кстати, — сказал Глеб, усмехнувшись и вновь закурив. Он стоял так близко к Вадиму в тот момент, что даже, возможно, мог бы ощутить вожделение брата. Если бы обратил внимание на это, если бы не проигнорировал. * Вадим, в принципе, привык возвращаться домой и заставать Глеба в не самых обыденных положениях. Привык, что может зайти в его спальню и увидеть его в каком-нибудь платье или юбке, — это было даже привычнее, чем футболки, брюки и джинсы. Привык, что иногда на лице Глеба появляется помада, — особенно когда он пьян или когда ему слишком скучно. Но он не ожидал застать его на полу, лежащим перед ярко-красными туфлями на высоком каблуке. Мыски туфель блестели на солнце, словно их чистили долго и очень усердно. — Это что? — спросил Вадим, усевшись рядом с ним и тоже устремив свой взгляд на обувь. — Новый уровень? — Который мне никогда не покорить, — тяжело вздохнул Глеб. — Ну-ну, не расстраивайся. — Вадим похлопал младшего по плечу, пытаясь его подбодрить. Глеб перевернулся на спину. — Вспомни любую женщину, с которой ты спал или даже просто был на свидании, — сказал он. — Так или иначе, каждая из них умела ходить на каблуках. Причем так... легко... невесомо, словно парит по воздуху. Я прав? — Да они, наверное, ведьмы поголовно, — отмахнулся Вадим. — Забей, зачем тебе это нужно? Ты же, все-таки, э-э... не женщина... «Самоутвердиться, а зачем еще» — недоуменно подумал Глеб, но озвучить эту мысль не решился: хождение на каблуках — это, прямо скажем, так себе способ самоутверждения. Потом подумал, что все равно обязательно научится это делать, и тяжело вздохнул. Должно быть, это будет тяжко. Следующие пару недель Вадим регулярно заставал мелкого за попытками научиться этому опасному и очень непростому делу. Слышал его трехэтажный мат из соседней комнаты в сторону фабрик, изготовляющих туфли, и тех, кто их придумал, и иногда грохот — опять же, вперемешку с матом. Это было даже смешно в какой-то степени, потому что после каждого такого раза Вадим порывался забежать в соседнюю комнату и поинтересоваться, не сломал ли Глеб себе чего-нибудь. Но не позволял: если бы позволил, Глеб бы глубоко оскорбился. Он же, все-таки, мужчина. Хотя утверждение странное, надо признать. На шестнадцатый день Глеб бесцеремонно вошел в комнату старшего, выглядя при этом так, будто покорил какие-нибудь ходули, а не пятисантиметровый каблук. Вадим коротко поаплодировал, пронаблюдав за тем, как Глеб прошелся по его комнате, уже даже не размахивая руками при этом, а вполне себе уверенно и твердо. Вадим подумал, что лично он бы никогда не научился этому. А Глеб был упертым настолько, чтобы поставить себе цель, даже откровенно дурацкую, и научиться. — Фух, блядь, — вздохнул Глеб, упав на кровать Вадима. Быстрым движением снял с ног туфли и отшвырнул их в сторону, вздыхая. Ноги пульсировали болью. — Самое печальное во всем этом то, что тебе этот навык никогда не пригодится, — вслух подумал Вадим. — Нет, ну почему, — не согласился Глеб, усаживаясь поудобнее. — Я могу использовать это как пиар-ход. Представь: публика трепетно замирает в ожидании нас на сцене, а тут выхожу я в туфлях и с гитарой наперевес. Если их это не удивит, то тогда не удивит ничего. — Ага, — фыркнул Вадим, — можно еще лицо тебе разукрасить и косички заплести. Глеб панически схватился за свои волосы, как бы говоря тем самым, что категорически против заплетания всяких там косичек из его прекрасных кудрей. * Глеб всегда покидал сцену самым первым и в автограф-сессиях не участвовал за очень редким исключением. И сегодня, после часа на ногах, он тоже оказался самым первым в гримерке. Устало рухнул на диван и вздохнул, практически мгновенно проваливаясь в сон. Проснулся из-за некоего непонятного ощущения, которое даже не смог правильно распознать. Кто-то делал с его губами что-то непонятное. Открыв глаза, увидел два горящих в темноте глаза прямо напротив своих и фыркнул. Вадим. А чего это он делает? — Ты че делаешь-то? — поинтересовался Глеб хриплым ото сна голосом. Вадим задорно улыбнулся и продемонстрировал ему открытый серебряный футляр с помадой. Глеб коснулся своих губ тыльной стороной ладони, из-за чего на ней остался бордовый отпечаток. Ясно. — Опять бухаешь? — спросил Глеб, и Вадим довольно кивнул, хотя ответа на этот вопрос, конечно же, не требовалось. — Фу, алкаш. Уйди от меня. Откровенно говоря, Глеб смеялся над ним в тот момент, хоть и говорил весьма себе серьезным тоном. Но если бы он не лег спать, то сейчас наверняка был бы пьян даже больше, чем Вадим. Самойлов-старший в ответ на слова брата улегся рядом с ним и закинул на него руку, прижимая к себе. Глеб поморщился от запаха перегара и отвернул от него голову. Почувствовав губы на своей шее, вздрогнул всем телом и возмущенно посмотрел на Вадика, но тот уже, видимо, спал. И с каких это пор у Глеба появились тактильные галлюцинации? * Вадим встретил Глеба не очень радушно. Впрочем, в три часа ночи он бы никого не встретил радушно. А Глебу вообще хотелось дать по морде: какого черта заставляет сидеть и ждать его? И Вадим бы не волновался за этого придурка, которому уже, черт возьми, двадцать семь лет, но... это же Глеб. За него не волноваться можно только в полной отключке. Когда Глеб, неловко соскользнув с дверного косяка, упал на Вадима и повис на нем, Самойлов-старший ойкнул от неожиданности и тут же закатил глаза. Посмотрел на потолок многозначительно, одним взглядом спрашивая, за что ему все это. — Глебушка, ты откуда такой бухенький-то пришел? — поинтересовался он практически мурлычащим тоном и оттащил младшего к дивану в гостиной. Он тут же свернулся на нем калачиком. Глеб пробубнил что-то невнятно. Вадим кивнул, видимо, соглашаясь с тем, что лучше будет поговорить с ним об этом с утра, когда он вновь начнет соображать хоть сколько-нибудь трезво. Настолько трезво, насколько вообще способен Глеб Самойлов. Утром Глеб привычно застал Вадима на кухне. Хмурый, ненавидящий весь мир вокруг Глеб с растрепанными волосами. На его лице до сих пор виднелся след от девичьих ногтей. — Глебка, — ошарашенно пробормотал Вадим, тут же затушив сигарету, и подошел поближе к брату, дабы лучше разглядеть боевое ранение. Младший покачал головой, набрал в кружку воды из-под крана и выпил залпом. Вадим наблюдал за тем, как ходит его кадык, отчего-то будучи не в силах спрашивать что-нибудь. Как будто ждал разрешения или хотя бы знака какого-нибудь. Глеб все-таки кивнул, прислонившись к столешнице. — Это Надя тебя так? — спросил Вадим, на что Глеб только кивнул. Разговаривать сейчас он практически был не в состоянии. — За что, Глеб? Вы не поделили какое-то платье? Так ты скажи — я тебе такое же куплю. Глеб скривился в ответ на слова Вадима и закатил глаза, показывая тем самым крайнюю степень презрения, хотя в тот момент был даже не способен злиться на кого бы то ни было. Морщась от головной боли, он затушил сигарету в кружке и исчез в дверном проеме спальни. Вышел оттуда снова только ближе к вечеру, видимо, основательно проспавшись и придя в себя после количества выпитого. Было неудивительно, что ему потребовалось на это столько времени, потому что, во-первых, организм Глеба очень странно реагировал на всякое спиртное, а во-вторых, несмотря на это, Глеб всегда пил много в такие моменты. Когда у него что-нибудь происходило — что-то плохое, — он почти не знал меры, не видел никаких границ. За день его жизнь успела нормализоваться и вернуться в прежнее русло — Надя была не так уж сильно ему дорога, и их отношения скорее тяготили Глеба, нежели придавали ему каких-нибудь там сил. Поэтому, избавившись от такого груза, ему однозначно стало легче и проще. На то, что Глеб снова в платье, Вадим уже не обращал внимания. Это стало обыденным, это стало нормальным, это стало частью их жизни и ничего удивительного в этом не было. Поэтому Вадим продолжил настраивать радио, сидя на полу в гостиной и тихо матерясь, потому что нужная волна отчего-то никак не находилась. Это чертовски печалило его. Настолько сильно, что в какой-то момент ему даже захотелось бросить все к чертовой матери и уйти спать — в конце концов, завтра будет концерт, нужно получше выспаться и все такое... Но он, конечно, никуда не ушел. Глеб сделал два круга по комнате, тщетно пытаясь привлечь к себе внимание Вадима. — Че ты делаешь там? — спросил он, нависнув над ним, но брат его проигнорировал, отмахнувшись. Продолжил вертеть что-то там — столь же тщетно, судя по речам. Решительно не добившись желаемого, Глеб ушел на кухню и закурил, стоя у окна. Подумал: а если он сейчас самым случайным образом выпадет из окна, Вадим это заметит? Скорее всего, да. И потом еще очень долго будет удивляться тому, как это Глеб чисто случайно умудрился выпасть в форточку. Докурив, Глеб вернулся в гостиную и уставился на спину брата, продолжавшего сидеть на полу с радиоприемником. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Глеб подошел ближе, наклонился и — поцеловал Вадима в загривок. Тот вздрогнул от неожиданности и провернул колесико градусов на сто восемьдесят. Выронив радио из рук, Вадим повернулся к Глебу лицом и посмотрел на него сначала злобно — какого черта вообще он мешает ему заниматься столь важными вещами в свободный пятничный вечер? — а потом удивленно. Он понятия не имел, как реагировать на произошедшее. Тело оказалось быстрее сознания и среагировало незамедлительно. Глеб был в курсе, что совершенно не пьян сейчас, поэтому даже не сможет использовать спиртное в качестве отговорки в случае чего, но все равно наклонился к Вадиму и, зажмурившись, коснулся его губ. Вадим притянул его ближе к себе, вынуждая упасть на колени, и, вопреки здравому смыслу, ответил на глебов поцелуй — так, словно бы это было тем, чего он ждал охренеть как долго. Что, конечно, потешило самолюбие Глеба. Ему все-таки удалось переключить внимание дражайшего братца с радиоприемника на него самого. — Вадим. — Глеб оторвался от его губ с причмокиванием и заглянул в его глаза, не давая возможности отвернуться. — Ты не принимал ничего? Таблеток каких-нибудь? Ты трезвый? Насколько отчетливо ты осознаешь все, что происходит сейчас? — Заткнись. Вопросы Глеба были неуместными и только больше смущали Вадима. Потому что он действительно нихрена не принимал и даже ни капельки не пил. Более того, он только недавно вернулся домой, поэтому и не успел бы ничего выпить. Хотел вот радио настроить, узнать, что нынче крутят, просветиться, так сказать, но... Но Глеб очень нагло помешал ему. А теперь сидел и задавал свои глупые, никому не нужные вопросы. Глеб чему-то улыбнулся. Потом снова приблизился к лицу Вадима и вовлек его в поцелуй. Когда закрываешь глаза, можно представить кого-нибудь другого, неожиданно обнаружил Вадим. Можно подумать, что в данный момент тебя целует не твой младший брат, а какая-нибудь красивая, приятная барышня. Но с огорчением заметил, что тогда это уже совсем, совсем не то, что ощущения другие, ну и вообще... И вообще: какого хрена он стесняется того, что ему это действительно нравится? Вернее, перед кем конкретно он стесняется? Уж не перед Глебом ли? Глупости какие. Они друг друга никогда не стеснялись. Себя? Очевидно, да. Хоть это и было довольно странно. Мысли кружились в голове вихрем, и Вадим только успевал отвечать на поцелуй. Глеб был настойчивым и очень по-собственнически терзал его губы. Вадик даже не заметил, как тот стал расстегивать пуговицы на его рубашке. Его действия были правильными, а движения уверенными, и он нисколько не сомневался в том, что делает, и руки у него не дрожали — в отличие от не на шутку разнервничавшегося Вадима. Глеб отпрянул от него, так и не покончив с пуговицами, которых на рубашке оказалось непозволительно много. Поджал губы, покачал головой, пробормотав что-то, ловко поднялся на ноги и исчез на кухне, нарочно очень выразительно виляя бедрами при этом. Вернулся оттуда с открытой бутылкой водки, которую незамедлительно протянул Вадиму — должно быть, чтобы тот хоть немного перестал нервничать. Вадим послушно присосался к бутылке, параллельно с этим разглядывая Глеба. Глеб, заметив пристальное внимание брата, ухмыльнулся и отошел на несколько шагов назад. Пораздумывав пару секунд, стал, насколько мог эротично, танцевать под играющую в его голове музыку. Выглядело почти наверняка жутко нелепо и смешно, но Глеб получал от этого какое-то мазохистское удовольствие, а Вадиму это определенно нравилось. Поэтому он не видел причин прекращать. На Глебе было ярко-синее платье чуть выше колен, совсем немного пышное книзу, и сидело оно на нем, надо признать, замечательно. Впрочем, как и все женское, что он когда-либо на себя примерял. Он был в курсе, что в платьях и юбках выглядит даже симпатичнее, чем обычно, и очень жалел, что никто, кроме него самого и Вадика, никогда не узнает об этом. Продолжая танцевать под воображаемую музыку, криво ухмыляясь и не разрывая зрительного контакта со старшим, он припомнил, как всего пару дней назад Надя была на его месте, а он сам — на месте Вадима. Это было настолько иронично, что Глеб даже засмеялся. Выдохшись, остановился и приблизился к Вадиму, снова усевшись рядом с ним. Брат молчал, но Глеб видел немое восхищение в его глазах. Что ж, видимо, не зря он проделал все это, и Вадим оценил. Это льстило. Внезапно осмелев от выпитого, Вадик притянул Глеба к себе и на этот раз самостоятельно поцеловал его, запуская пятерню в волосы и оттягивая совсем не больно. Глеб улыбнулся, расстегнул остальные пуговицы на рубашке брата и скользнул вниз, касаясь ширинки невесомо. Вадим вздрогнул всем телом словно от разряда тока и несдержанно простонал сквозь поцелуй. Глеб повторил это движение — ему определенно понравилась реакция брата. Потом еще, и еще, и в итоге расстегнул молнию, не сводя пристального взгляда с лица старшего, наблюдая за его эмоциями, прислушиваясь к звукам, которые он издавал. Вадим пока держался, прикусив нижнюю губу и прикрыв глаза; только порывисто выдыхал и подавался вперед самостоятельно, надеясь получить нужную ему дозу прикосновений. Глеб, будучи садистом от рождения, отпрянул и как ни в чем не бывало сделал глоток водки. — Бля, Глеб. Ты... — Да? — Придурок ты. Глеб только согласно качнул головой, явно не настроенный сейчас спорить с Вадимом. Отставив бутылку в сторону, стащил со старшего узкие и чертовски жмущие в данный момент брюки и снова положил ладонь на его промежность, поглаживая уже более уверенно, но никуда не торопясь. Опять же, в отличие от Вадима, которому ну очень хотелось поторопиться, покончить со всем этим и благополучно забыть, как сон. Неловкий, но приятный сон, забыть который явно будет жутко тяжело, если вообще возможно. Впрочем, Глеб (Вадим почему-то был уверен) не позволит ему забыть. Младший, все еще нагло ухмыляясь и явно не теряя чувства достоинства, наконец стащил с Вадима и трусы тоже. Наклонился, щекоча кожу Вадима своими волосами, и вобрал в себя головку члена, касаясь кончиком языка уздечки, посасывая, втягивая щеки. Он делал все уверенно и будто бы правильно, хоть Вадик и понятия не имел, как вообще это делается, — и, кажется, не чувствовал ни капли смущения. Как будто проделывал все это не раз. А когда Вадим уже был на грани, он снова отпрянул от него, выпрямляясь. Поднялся на ноги и испарился в дверном проеме ванной. Вернулся уже через полминуты с накрашенными светло-сиреневым губами и тюбиком крема в руках. Вновь взяв член Вадима в руку и делая медленные движения вверх-вниз, обмакнул пальцы другой руки в крем и вошел в него сразу на две фаланги, заставляя судорожно вдохнуть воздух ртом. — Мог бы и предупредить, урод, — сквозь плотно сжатые зубы процедил Вадим, откинув голову назад. Было настолько больно и дискомфортно, что он даже не мог фильтровать собственные мысли и не до конца понимал, что нужно озвучивать, а что лучше оставить в своей голове. Глеб, словно извиняясь, склонился к нему и поцеловал в уголок рта, своих движений не прекращая и проталкивая пальцы дальше. Он прикусил мочку уха Вадима, стараясь хоть как-нибудь перенаправить его внимание. Он был в курсе, каково ему сейчас, но одновременно с тем точно знал, что вскорости это прекратится, нужно только привыкнуть к новым ощущениям. — А тебя когда-нибудь трахали женщины, а, Вадик? — насмешливо прошептал Глеб, и Вадим подавился своим же смехом. «Меня никогда не трахал мой младший брат в платье». Он оставил этот вопрос без ответа — по крайней мере, вслух, — прикусив нижнюю губу, чтобы не издавать лишних звуков, и подаваясь навстречу руке Глеба. Глеб остановился, уселся меж разведенных ног Вадима и задрал свое платье. Приспустив белье — белое, шелковое, чертовски приятное коже, толкнулся вперед, погружаясь в Вадима сантиметр за сантиметром, не слишком быстро, но и не слишком медленно. Вадим, скривив губы, отвернулся. Смотреть сейчас Глебу в глаза у него не было никакого желания, хотя обычно он очень даже любил зрительные контакты со своими партнершами. Но это не имело никакого отношения к обыденному сексу, к которому он привык. Глеб двигался в нем медленно, словно был способен причинить ему еще большую боль, чем до этого, и волновался об этом. Вадим, не в силах сдерживаться больше, вцепился пальцами в спину Глеба, оставляя красные следы от ногтей. Он, вообще-то, где-то слышал, что потом, в итоге, бывает приятно. Что нужно лишь немного перетерпеть, не обращать внимания на этот дискомфорт и эту адскую боль (разве это вообще возможно?) — и, может быть, будет даже приятно. Но Вадим совсем разуверился в этом, решив, что ему наврали и ничегошеньки приятного в этом нет. Он притянул Глеба к себе и укусил его за мочку, через силу улыбаясь — хотя это больше походило на гримасу, полную боли. Глеб зашипел и с силой толкнулся вперед. — Блядь... — простонал Вадим, растягивая гласные и жмурясь. — Твою мать. — И твою тоже, — улыбнулся Глеб. Он снова толкнулся в Вадима, наращивая темп, и Вадим схватил его за волосы, притягивая к себе для поцелуя, кусая его за нижнюю губу. Неожиданная волна удовольствия свела его тело судорогой. Вадиму было адски больно, но одновременно с тем и приятно, и от осознания того, что он делает это именно со своим младшим братом, а не с кем-нибудь еще, хотелось просто завыть. Но он лишь стиснул зубы, не позволяя себе думать обо всем этом в такой момент. Вместо этого он обхватил пальцами пульсирующий член, сделал пару движений вверх-вниз и излился себе в ладонь. Глеб кончил следом за ним и, обессилев, упал сверху, удобно расположив свою голову на груди старшего и щекоча его лицо волосами. — Ну бля, слезь, — проворочал Вадим, отдышавшись, и попытался вывернуться из-под Глеба. Пораздумывав, Глеб все же сжалился над братом и сполз с него, перевернувшись на спину и уставившись в потолок. Вадим вдруг рассмеялся каким-то совсем уж истеричным смехом, и Глеб удивленно повернул к нему голову, разглядывая его недоуменным взглядом. Какого хрена он смеется? — Ты мудак, ненавижу тебя, — отсмеявшись, оповестил его Вадик и, сжав зубы, сел. — У меня все болит теперь. — Да ладно тебе, через недельку это пройдет. — Глеб сделал неопределенный жест рукой. Вадим, поднявшийся на ноги и уже намеревавшийся уйти на кухню, кинул на младшего злобный взгляд. Недельку? Ему придется терпеть это чертову неделю?! Господи, где же он так нагрешил... — Чтоб я еще раз... — пробормотал Вадим себе под нос, покачав головой, и исчез в дверном проеме кухни. Глеб с усмешкой посмотрел ему вслед. Он был уверен, что произошедшее обязательно повторится в скором времени, несмотря на все, что там говорит Вадим и в чем пытается себя убедить. Соблазн будет слишком велик.