(Ск)верные решения

Не те, кто говорит: «Я буду в любви вести себя умно и осторожно», не те, кто говорит: «Выбирать буду медленно», но только те влюбленные, кто сам не выбирал, но чувствовал, что избран чем-то невидимым, могучим и неподконтрольным, прекрасным, и, возможно, даже, и неприемлемым, — только те знают, о чем я говорю, когда говорю о любви. ©

Мэри Оливер

Судьба похожа на малопосещаемый ресторан, набитый странными официантами,

которые приносят вам то, что вы не заказывали и просто не любите. ©

Лемони Сникет

      В одну из знойных августовских ночей, когда на Солярии наступило новолуние четвёртой луны и из-за тёмных облаков показался яркий обглоданный серп, маленькая Стелла проснулась в поту и с болью в левом запястье. Боль была резкой, мучительной, словно кто-то медленно взрезал кожу тонким ножом для конвертов. Стелла тут же громко позвала няню, спящую в смежной комнате, и, с наворачивающимися на глаза слезами, медленно сползла с кровати на пол. Запястье кровоточило и ныло, дыхания не хватало (рваные вдохи, рваные выдохи), и юная именинница совершенно не понимала, что с ней происходит. Незнание пугало больше боли.       Сегодня ей исполнялось семь — нежный возраст. В замке, как и полагается, со всем королевским размахом и широтой, полным ходом шла подготовка ко дню рождения принцессы: конные прогулки, большой пикник в королевских садах, шоу факиров, поездки на лимузине и многое-многое другое. Любое желание маленькой наследницы — закон. Вечером, по традиции, должна была состояться грандиозная вечеринка, завершавшаяся масштабным фейерверком в ночном звёздном небе. Но вот только Стелла и думать забыла о празднестве, которое так долго ждала и предвкушала. Боль с каждой секундой становилась всё нестерпимее.       — Ваше Королевское Высо… — Няня, отворившая высокую дверь в спальню девочки, замерла на полуслове. Потом же женщина прищурилась, следуя взглядом за лучом света, протянувшимся из её комнаты, и ахнула: — О, Дракон!       В пять широких шагов она преодолела расстояние от двери до кровати и без лишних причитаний и вопросов подхватила Стеллу на руки. Девочка, уже жалобно хныча, вцепилась здоровой рукой в обтянутое ночной сорочкой плечо нянечки. Женщина покинула комнату принцессы и быстро зашагала по просторным полутёмным коридорам, и Стелла не знала, куда конкретно направляется няня, так как почти любой королевский дворец похож на лабиринт. Но шли они недолго. Хотя для Стеллы прошла, кажется, целая вечность, прежде чем нянечка решила резко затормозить.       — Немедленно сообщите Их Королевским Величествам! — Послышался грозный, звучный голос леди Тильды. Королевские стражники беспокойно переглянулись, а потом один из них постучал в массивную изразцовую дверь. Дальнейшие же события протекали для Стеллы в густом тумане небытия.

***

      Чьи-то голоса — мама, папа, кто-то третий? — прорывались сквозь толщу сна и возвращали обратно — туда, где уютно, мягко и так прелестно пахло солнечными ирисами. Ирисы нравились королеве Луне, и где-нибудь во дворце обязательно находился уголок или плоская поверхность, на которой в расписной фарфоровой вазе красовались эти цветы.       — …а теперь объясните, что нам делать? Не каждый день подобное случается с членом королевской семьи!       — Вы должны понять, Ваше Величество… Как я уже сказал, этот феномен мало изучен, и если мне удастся найти хоть какую-то полезную информацию в ближайшие дни — это уже удача. Некоторые люди до сих пор полагают, что это миф.       — Ну, как вы видите, это вовсе не миф! И нашей дочери понадобилась помощь медика, она истекала кровью. Немыслимо!       — Моя бедная крошка. — Это, без сомнения, произнесла мама. Стелла узнала бы этот мягкий голос из тысячи и сотен тысяч. — Что же это с тобой приключилось…       Комнату лазарета, в которой они находились, заливал блёклый золотистый свет, где-то снаружи, за окнами, слышалось ржание лошадей, торопливый топот множества ног и приглушённые разговоры. Слуги занимались последними приготовлениями к торжеству. Уже забрезжил рассвет.       Стелла сморгнула остаток дрёмы, приподнялась на шёлковых подушках и сфокусировала близорукий взгляд на королеве, сидевшей на краю кровати и прикладывавшей белую ладонь к её лбу. У мамы между бровями пролегла бороздка, были поджаты губы, а взор утомлён. Синие глаза обеспокоенно всматривались в лицо дочери, словно пытаясь найти искомый ответ — что, в конце концов, произошло этой ночью?       Стелла вспомнила о режущей руку пульсирующей боли и вытащила пострадавшую конечность из-под гладкой, прохладной простыни. Левое запястье было обмотано несколькими слоями самых обычных стерильных бинтов. Стелла нахмурилась и недоумённо взглянула на мать.       — Магия не возымела эффекта, — покачала головой королева, при этом заводя светлый топорщащийся локон дочки за ухо. — Медику пришлось справляться без неё. Но не волнуйся, моя звёздочка, всё уже позади. Болит?       Стелла дала отрицательный ответ и посмотрела за спину матери. Недалеко от кровати, рядом с зоной для зельеварения, папа разговаривал с низеньким пожилым мужчиной в тяжелой длинной робе — дворцовым звездочётом. Стелла узнала его по очертаниям островерхого зелёного колпака — этот головной убор старик, кажется, никогда не снимал. Король Радиус, в одном лишь полосатом пижамном комплекте да бархатных тапочках с вышивкой, хоть и выглядел слегка комично, но всё ещё грозно возвышался над подданным, скрестив руки на крепкой груди.       — Ваше Высочество, вы знаете, я стар и забываю всякое. — Звездочёт, сэр Коппелиус, почесал крючковатый нос указательным пальцем правой руки и тягостно вздохнул. — Но свои прогнозы не забываю никогда. Просто не могу забыть по долгу службы и профессии. Помните карту, которую я составил семь лет назад, в этот же день? Понимаете ли, в чём дело… Ещё тогда, при расшифровке, расчёты дались мне с трудом, я просидел с утра до позднего вечера в башне, пытаясь разобраться в схемах и знаках. В один момент было подумал, что ошибся, или звёзды решили проявить неблагосклонность. Но я занимаюсь звездочтением уже более пяти десятков лет, и такие случаи на моей памяти — исключительная редкость.       — И что вы хотите этим сказать? — Королева Луна села вполоборота, натягивая простынь, под которой лежала дочь, в свою сторону, и выжидательно посмотрела на придворного. Стелла же сжала тонкую ткань здоровой рукой и внимательно наблюдала за взрослыми. В любой другой ситуации девочка бы проявила напористую любознательность, но из неё словно выкачали всю силу — магическую, физическую, психическую. Говорить больше ничего не хотелось, хотелось покоя и, пожалуй, крепкого сна.       Праздник в честь себя любимой быстро уходил на второй план, оставляя в груди лишь смутное беспокойное чувство. Стелле не нравилось то, что происходило… Чем бы это ни было. Абсолютно не нравилось.       — Я не склонен предполагать, если не до конца уверен в фактах, но… — протянул Коппелиус, глядя на королеву уставшими потускневшими глазами, и, выудив из кармана робы платок, принялся обтирать потную шею. — Принцессе Стелле предначертано иметь сложный сердечный путь. Я видел это тогда, составляя натальную карту, и я вижу это сейчас. Вы, как и я, видели метку на её коже. Следуя мифу… Её Высочеству было даровано благословение самого великого существа во Вселенной. С этой меткой приходит как счастье, так и страдание, она — бремя и ноша, но если принцесса последует за тем, что предписано судьбой…       Речь звездочёта завораживала непонятностью, и Стелла, поддаваясь-таки внутреннему любопытству, склонилась к покатому материнскому плечу, обтянутому тканью утреннего платья, чтобы тихо прошептать:       — Мамочка, о чём это он говорит?       Но шёпот уловил на слух нервно-взвинченный после бессонной ночи отец, и Стелла поняла, что спросила не к месту. Старик Коппелиус услышал сердитое сопение правителя Солярии и тут же смолк, пряча влажный платок обратно в карман, а взгляд — в пол.       — Обсудим это позже. Можете быть свободны. — Радиус однозначно повёл подбородком в сторону двустворчатой двери. Звездочёт не стал ждать лишних приглашений, поклонился и с тихим «да, государь» быстро — насколько позволяли слабые больные ноги — удалился из комнаты.       Стелла продолжила смотреть на отца, и хоть глаза подводили её уже несколько лет, ей не нужно было обладать стопроцентным зрением, чтобы заметить чьё-то напряжение по походке. Когда король приблизился к членам семьи, его лицо было суровым, а светлые брови нахмурены. Стелла не любила злящегося и мрачного папу. Стелла любила его яркую улыбку, мягкий смех и глаза, полные радости и гордости, когда он поднимал её на руки. «Раз, два — полетели, моя звёздочка!» — вот так говорил папа, когда шуточно кружился с ней в вальсе, а потом неожиданно делал поддержку и смеялся вместе с ней, легко и звонко.       — Дочка, тебе нужно отдохнуть, — надавил Радиус, одним только тоном не оставляя места для компромиссов. Иногда король, иногда отец, а иногда — одно целое. Стелла неуверенно кивнула, хоть в сонной голове стенка на стенку лезли всяческие вопросы. — А мне и твоей маме нужно кое о чём поговорить.       И королева Луна, элегантно вставая с края больничного ложа, прострелила мужа холодным, словно остывшая звезда, взглядом. Радиус не послал никаких ответных сигналов, а просто тихо развернулся и направился в сторону выхода. Не к добру это — к ссоре.       Но Стелла была ещё мала, чтобы понимать и читать такие вещи. Стелла ещё не знала, что звездочёт окажется прав. Стелла же и понятия не имела… Такая юная, невинная, счастливая, ни о чём не догадывающаяся принцесса Солярии. Прелестное создание, не предназначенное для страданий.

***

      День рождения прошёл почти так, как и желалось: торжественно, помпезно, ярко. Стелла, в основном, провела весь день и вечер в компании своей семьи и семьи Астрид — они были дружны с детского сада; и Стелла, порой, забывала, что Астрид — единственная её подруга, потому как девочка с малиновыми глазами заполняла собою и своим звонким смехом всё пространство, куда бы ни шла и что бы ни делала. Стелла по-своему завидовала ей, так как всё ещё не разучилась отводить смущённый взгляд от носков туфель в незнакомых ей компаниях и социально неловких ситуациях. Неряшливая очкастая Фриззтелла, когда же ты уже перестанешь быть неуверенной серой мышью?       Уставшая от танцев и игр в прятки принцесса возвратилась в комнату за полночь в сопровождении матери и няни. Последняя помогла Стелле выбраться из пышного платья, вынуть блестящие шпильки из причёски и снять золотые браслеты-наручи. Они понадобились для того, чтобы скрыть перемотанное запястье. Многие дворяне на празднике бы точно стали задавать ненужные и неудобные королевской семье вопросы, наигранно справляясь о здоровье принцессы, которое им, конечно же, интересно в последнюю очередь. Дай лишь повод для сплетен, только оступись — выпуски завтрашних жёлтых газет в Солярии будут пестреть криводушными заголовками.       — Спасибо, Тильда, ты свободна, — произнесла мама и подвела Стеллу к кровати с воздушным балдахином.       Няня аккуратно сложила украшения на пуф у изножья кровати, отправила платье взмахом руки в огромный шкаф — оно прошелестело юбками и покорно уселось на вешалку с плечиками — и, склонив голову, сказала:       — Ваше Величество, Ваше Высочество… Спокойной ночи.       Дверь в комнату няни закрылась бесшумно, не слышно было даже щелчка замка.       Королева тяжело вздохнула, потянулась белыми руками, упрятанными в перчатки, за ночной сорочкой дочери на тумбочке. Ткань холодила плечи и живот Стеллы, обволакивала, как вода, и Стелле хотелось утонуть в ней, забыть про то вспыхивающую, то утихающую боль, которую прикрывал слой бинтов. Она никогда и не думала, что можно пробыть в лазарете более нескольких часов; обычно целебная магия, которой, как она считала, был пропитан весь воздух Солярии и зависимых территорий — ниточка колониального наследия её предков, — помогала за считанные минуты. Уж сколько содранных коленок и локтей было в жизни маленькой принцессы, замучаешься считать! Все лекари дворца привыкли к подобной рутине.       Стелле пошёл восьмой год. Нежный возраст. В этот момент Стелла впервые ощутила себя другой. Она не могла объяснить, но это чувство и было прекрасно в своей необъяснимости. В будущем это же чувство заест её до глухого одиночества.

***

      Ей стукнуло десять. Она — всё такая же неловкая, немного закрытая, с выпавшим верхним левым клыком, отсутствие которого её жутко смущало. Придворные лекари говорили: можно по-быстрому отрастить сразу коренной. Но Стелла знала, что это очень больно. Астрид рассказывала, что пару лет назад ей начали исправлять прикус, и родители заставили подругу пройти через быстрые, но болезненные магические стоматологические операции, которые Астрид бы лучше стёрла из памяти, чем перенесла снова.       Стелла старалась не унывать. Ведь на её руке расцветали, как ирисы мамы в саду, буквы. Золотились, как песок на берегу моря, вились, словно вязь из древних текстов, по нежной коже.       (Несколько лет ей ничего не рассказывали про то, что означает заглавная буква «Р», завитушкой усевшаяся на её коже. Стелла смотрела на запястье и думала: как красиво. Стелла не считала такой уж красивой себя, но на букву смотрела с неизбывным благоговением. Теперь эта частичка красоты была её.       Однажды мама посетила её после урока танцев, усадила на пухлую оттоманку для отдыха и сказала:       — Покажи-ка мне.       Стелла поняла, про что мама спрашивала. Отодвинула рукав яркого леотарда и представила взору Луны чуть розовеющую по краям букву. Ту самую.       — Появятся и другие.       — В смысле — другие? — не поняла Стелла.       — Это имя, моя милая. — И мать погладила её по волосам так нежно, так жалко. — Твой папа не хочет, чтобы ты знала об этом. Но рано или поздно… Не думает же он, что тебе нужно всю жизнь бегать от этого, как от огня? Оно из огня и пришло.       В тот день Стелла узнала про то, как это называлось. Эта красота.       — Родственные души, — сказала мать. — Твоя прапрабабушка Карина, ты про неё не знаешь, она… Носила такое имя на коже. Метку Дракона.       — Я… не понимаю, мамочка. — Стелла всё ещё не улавливала нить разговора.       Королева принялась за рассказ. Отвела Стеллу в библиотеку, раскатала на столе несколько свитков, прижимая их тяжёлыми золотыми подсвечниками по краям. Смотри, говорила, видишь? Стелла снова ничего не поняла, но только в сопровождающем тексте, и смотрела на изображения, нарисованные ещё в ветхие века какими-то умелыми мастерами. Вот оно как, значит.       Стелла не сразу узнала, что свитки эти вообще-то были не из коллекции королевской библиотеки. Мать привезла их из родного графства, вытащив из монастырских архивов в обмен на облагораживание территории монастыря. После этого король и королева неделю спали в разных комнатах.)       У загадочного имени было пока всего три буквы. Р-И-В. Журчит, как река, катается на языке камешком. Стелла часто шептала в подушку перед сном:       — Ри-ив… Ри-ив…       Детская наивность, трепет, тайна — и лёгкое сердце стучало для принца из сказки, для рыцаря в сияющих доспехах, что спасает деву от чудовища, целует тыльную сторону руки, делает предложение, стоя на одном колене, среди поля белых роз. Стелла была столь же неоригинальна в своих мечтах, сколь искренна. Как может быть искренним только ребёнок на заре лет. Красота, думала она. Подрастёт — и буквы сложатся в ряд, как падающие доминошки. Кра-со-та.

***

      Когда прорезалась четвёртая буква, ей только-только исполнилось тринадцать.       Стелла носила нелюбимые «стрекозиные» очки и была инертна. В начале учебного года её засунули в среднюю школу для деток, чьи родители являлись не сливками высшего общества Солярии, а чиновниками среднего звена. На самом деле, отец не хотел отдавать дочь туда — всё-таки, это наследница, вопрос щепетильный. До этого Стеллу учили только в частном порядке, по старинке. Луна была недовольна, замечая в Стелле редкую для их семьи кротость и отсутствие друзей как таковых. Астрид была единственной девочкой, которая могла как-то расшевелить принцессу. С дочками и сыновьями многочисленных герцогов и графинь, что приезжали на официальные приёмы, Стелла, странное дело, не находила общего языка. Её статус и притягивал, и отгораживал ото всех плотной ширмой. Оставалась только Астрид.       Но после детского сада Астрид пошла в другую школу. И Стелла была не единственной её подругой. Тогда королева сделала вывод, что настала пора расширять круг общения иными методами.       В школе у девочек, проходивших мимо, были красивые лица, маленькие аккуратные груди, уже проступающие через синие жилетки и платьица, подтянутые спортивные икры. У Стеллы в арсенале имелось прыщавое лицо, едва оформившиеся холмики и жеребячьи ножки. Мальчикам такое точно не нравилось (а ей хотелось, Дракон, как хотелось!).       Стелла вспоминала, как оглядывала каждую одноклассницу и прикидывала, где до неё недотягивала: идеально уложенные волосы, наливающиеся женственностью плечи, глаза, аккуратно подведённые маркерной подводкой, звенящие браслеты на запястьях, ловившие солнечных зайчиков. Стелла носила сшитую няней повязку, прикрывающую сакральные буквы, и думала: «Зато у них нет того, что есть у меня». А сама не знала, что же у неё «есть». Глупая. Не было у неё ничего, кроме этих букв да перспективы надеть тяжёлую корону в будущем.       В первый же день к ней подсело живое воплощение мечты всех тех, с кем Стелле было не сравниться. Его звали Робби, и он был самым симпатичным мальчиком на потоке, и когда он улыбался, то на румяных щеках проступали ямочки.       — Хэй, не против, если я сяду здесь?       Стелла лишь кивнула — клюнула носом, как птичка. И даже дала ему механический карандаш, когда он попросил. Их пальцы на миг соприкоснулись, и Стелла почувствовала… не то чтобы ничего, но и не то, чего ожидала. Но ведь Робби был таким классным, все про него шептались! Он мог стать её новой грёзой, мог стать тем, чьё имя она бы шептала в подушку в тихой ночи.       Но эта роль была занята. Стелле стоило всего-то дождаться представления.       Ещё была Кимберли, самая популярная девочка в школе. Её отец служил начальником стражи в одной из дальних резиденций королевской семьи Солярии. У Кимберли были блестящие светлые волосы, длинные ноги и красивые натуральные ногти, которые она искусно покрывала лаком и стразами. Она всегда носила цветастые ободки с кокетливыми бантиками и балетки на босу ногу. Кимберли не ходила, а плыла, словно лодка по воде, взрезая гладь с поразительной беспечностью. Стелла лелеяла свою зависть к Кимберли до того момента, пока она не начала встречаться с Робби.       Как-то они вдвоём подсели к ней в кафетерии, и несколько дружеских компаний неподалёку стали жужжать, как пчёлы в улье. Сплетничали. Стелла вся съежилась от нежеланного внимания. Но когда Робби открыто улыбнулся ей, то колотящееся от тревоги сердце унялось вмиг.       — Привет, — прощебетала Кимберли, сдвигая свой поднос к подносу Робби. — Мы не знакомы, верно? Я Кимберли. Ну или Ким. Робби рассказывал о тебе.       — А-а… Я Стелла. — В конце-концов, иногда стоит проявить стойкость характера. — Очень приятно.       — А ты скромница, да? Ну ничего, подружимся, — сказала Кимберли и посмеялась в ладонь. Робби усмехнулся и обвил руку вокруг подруги; её красивые волосы подсобрались, как мягкая ткань. Стелла неуютно поковырялась в овощах на тарелке, взяла стакан сока, чтобы чем-то занять себя.       — Я тебе говорил, она хорошая.       Стелла подняла голову и посмотрела на парочку. Так странно, что из всех людей вокруг именно они решили заметить её.       — Красивые ногти, — решила отметить Стелла.       — О, спасибо! Миленько сделала, да? — Кимберли поиграла пальцами правой руки в воздухе. Лиловый лак отражал синеву стеклянных ободков светильников, что висели в кафетерии над каждым столиком. — Хочешь, могу сделать и тебе такие.       — Эм… Да?       Кимберли с энтузиазмом хлопнула в ладоши, будто нашла себе новую куколку для переодеваний.

***

      Так и потекли дни. Кимберли учила Стеллу краситься, подсказывала, какие оттенки ей к лицу, и обожала делать ей ногти. Всегда притаскивала на большую перемену пухлую косметичку с уймой лаков и кипой слайдеров. Потом тащила Стеллу в раздевалку, пока там никого не было, и сажала на скамейку.       — У тебя такая форма красивая, — сказала Ким как-то, втирая в кутикулы Стеллы ароматизированное питательное масло. — Мне мои приходится долго выпиливать.       От Кимберли приятно пахло кондитерской — наверное, духи, — а на руках частенько красовались переводные блестящие татуировки. Такие обычно не сильно бросаются в глаза, зато на пляже в паре с купальником выглядят потрясающе.       Спустя пару месяцев такой рутины Стелла не выдержала и спросила:       — Это тебя Робби попросил?       — Ты о чём? — Ким слегка замешкалась. Они шли с занятий по биологии и каллиграфии. В руках у Ким была стопка учебников, но она несла их с гордостью награждённой трофеем спортсменки.       — Просто ты… и я… Робби тоже…       — Мы — что?       — Тебе не кажется, что мы сильно отличаемся? Ну, я имею в виду, вы такие крутые и всё такое… В смысле, так все говорят, — проблеяла Стелла.       Кимберли скривила нос, её красивое лицо преобразилось.       — Пусть говорят, какая разница? Когда закончится учебный год, придут новенькие помладше, так все и забудут, что там было вчера, позавчера, на прошлой неделе. Забей.       — Но… Я просто не понимаю. — Стелла остановилась на краю волейбольной площадки, посыпанной резиновой крошкой. С турникета неподалёку вспорхнула парочка встревоженных птиц. Их длинные красные хвосты рассекли голубизну неба, как карандашная линия на рисунке. — Почему я? Мы пару раз сидели с Робби на уроках и делали лабораторные, вот и всё. А с тобой мы вообще в разных классах. Вы могли бы дружить с кем-то… другим.       Ким посмотрела на Стеллу с какой-то непередаваемой эмоцией — то ли жалость, то ли скука, — и неожиданно, словно камень бросила, спросила:       — Что у тебя под повязкой?       Стелла медленно моргнула.       — Ч-что?       Перед каждым походом в школу королева Луна лично проверяла, как закреплена повязка — проводила рукой по ткани, крутила рюшечки по краям, не по-королевски нервничала. Наказывала ни в коем случае не снимать. Обещала, что скоро снова начнут пробовать зачаровывать, как только главная магсестра вернётся из заслуженного декретного отпуска. Волшебства королевы хватало на пару часов в день, после же чары рассеивались. Её не учили быть феей, хотя способности имелись. Придворный паладин так же разводил руками.       — Не стоит создавать проблемы. В этом уж мы с твоим отцом солидарны.       Создавать проблемы? Перед глазами вставали хищные журналисты, вспышки цифровых фотокамер. Охальные сплетники. Страницы многотиражек, пестрящие масляными спросонья лицами главных знаменитостей планеты. В тринадцать Стелла знала про мир глянца и слухов больше, чем положено детям её возраста. Что-то нутряное поднялось в животе, когда Кимберли задала вопрос.       Уходи, уходи сейчас же, — кричало натренированное сознание.       Когда Стелла развернулась на пятках и попыталась поскорей уйти, то Ким, покидав книги на резиновую крошку, схватила её за руку, не обременённую секретом.       — Не уходи, пожалуйста! Ты не так поняла.       Стелла попыталась дёрнуть руку.       — А мне кажется, очень даже поняла. Пусти. — Её голос был тих, но твёрд. Если эта парочка решила таким образом выведать у неё тайны королевской семьи, то пусть катятся на все четыре стороны.       У Стеллы в запасе было не так много уверенности в себе. Зато было обострённое чувство долга перед отечеством и троном, которое она впитала с молоком матери.       — Просто… Я увидела на твоей руке… Когда мы были в раздевалке. В начале года, мы тогда ещё не познакомились.       Стелла вновь попыталась отпрянуть от девочки. Ким отпустила её руку, но преградила путь. Площадка для занятий спортом находилась достаточно далеко от основного корпуса, и подруги любили ходить вкруговую, потому что тут было потише. Физподготовку обычно ставили после «окон», что шли за перерывом на обед, чтобы дать ученикам отдохнуть, а позже взбодрить. Сейчас площадка пустовала.       — Я рассказала Робби, и уже он предложил с тобой подружиться. Понимаешь, — Ким вздохнула, — у меня тоже они есть. Буквы на коже.       Стелла уставилась на Кимберли как червеволк на новые ворота.       — Ты знаешь, что это всё значит? — Кимберли выглядела до ужаса отчаянной и потерянной. Стелла впервые наблюдала эмоции, казалось, Ким вовсе не свойственные. — Ни моя семья, ни я… Мы не понимаем ничего с тех пор, как они начали появляться. Это… Тебе тоже было больно? Почему это так больно?       (потому что шутка Всевышнего, потому что любовь всегда жертвенна, потому что, может, это вообще не про любовь, кто знает)       Стелла закусила нижнюю губу. Тональность этого дня пошатнулась, как только Ким открыла свой секрет. Это уязвляло. Не такая уж и особенная ты, да, принцесса?       — Покажи. Ты мои видела, — решила-таки после длинной паузы попросить Стелла.       Кимберли покорно кивнула. Оказывается, что свои буквы она скрывала теми самыми переводными татушками.       Представление, да? Чистая комедия. Божественная, так сказать.

***

      В пятнадцать у Стеллы уже было пять букв и маленькое окошко под ними, где мерцали другие завитушки, чуть поменьше. Почерк выхолощенный, как у самого усердного чистописца, в изяществе не уступающий полю любого старинного фолианта.       Иногда она сидела по ночам у открытого окна спальни, лунный свет обливал её лицо, подпитывал изнутри. Она уже знала, что станет феей, что в следующем году ей предстоит ехать в Алфею. Взгляд на это имя отдавался в ней рябью, будто прошивал конечности электричеством.       Как он выглядел? Какой у него голос? Во сколько лет появились его буквы? Они у него есть? Он думает о ней? (ондумаетоннейондумаетонейондумаетоней?)       Алфея, к слову, это хорошо. Просто замечательно. Алфея ведь в Магиксе.       Стелла в который раз потёрла то место, где красовалось имя. По руке словно прокатилась волна тепла. Иридисцентный блеск был заметен в темноте комнаты.       РИВЕН. Магикс-Сити.              — Р-и-и-вен. — Ей так это нравилось. Так нравилось.       На той же руке теперь периодически красовался Меч Соляриса. Ох, Великий Дракон и его щедрые, бесценные, довлеющие над смертными дары.