Антоний

Холод. Холод слишком коварен и медлителен, чтобы разбудить тебя сразу, рывком. Приходится вздрагивать, пытаться вдохнуть промозглый сырой воздух подземелья, чтобы точно знать — ты еще жив. Пока что. Пока ночь не завершилась огненным горячим рассветом. Костры Святой Инквизиции горят исключительно на рассвете, чтобы видело Солнце. А в том, что его уже ждет связанный хворост у столба, Антоний совершенно уверен. Он в ордене святого Бенедикта уже почти год, с четырнадцати, совсем не тот глупый мальчик, каким был при вступлении. Об Инквизиции всегда говорят неохотно, негромко, словно боясь сболтнуть лишку. Из осторожных, зачастую подслушанных бесед старших братьев — бенедиктинцев, которых часто принимает в свои ряды Инквизиция, Антоний четко уяснил одно — «тела отступников предавать пламени, дабы душа очистилась от грехов и воспарила к трону Создателя». Позже он узнал, что под словом «тела» подразумеваются живые люди. Скоро согреюсь, осталось несколько часов — промелькнувшая мысль вызывает нервный то ли смешок, то ли всхлип. Тело, окоченевшее настолько, что даже пальцы не хотят слушаться. Зато и тяжелые металлические браслеты на запястьях, скованные короткой цепью, тоже больше не беспокоят. Живот болит так, как будто в нем поселились осы, злые-презлые осы с кинжалами. Дыхание снова сбивается, короткий вдох, спазм внизу живота, выдох, стон. Снова, еще раз…когда время утрачивает любой смысл, а осы немного затихают внутри, Антоний снова пытается вспомнить Огонь. Он ведь всегда придавал ему сил. Огонь, похожий на костер у обочины, той ночью, когда Антоний замерзал в темноте, пока не увидел костер и Его… боль… мысли путаются, а Огонь никак не хочет приходить, сколько ни всматривайся во Тьму. Да и Тьма не отзывается. Осталась тебе, мальчик, только темнота. Все та же холодная и влажная. Липнет к телу, не дает дышать, страшно снова закрыть глаза, ведь под веками никого и ничего. Все предали меня, все оставили. Только холод и темнота, давят, сжимают, хотят, чтобы я исчез, все забыли про меня, рассвет давно наступил, просто под землей нет окон. Темнота морочит далекими поющими голосами, скребется крысиными коготками по углам, жалит осами изнутри, прорастает колким льдом на ресницах, я превращусь в камень… хорошо, камни не мерзнут. Память Рыжие отсветы пламени, так влекущие из темноты, переливаются на боках высоких камней, стражами застывших вокруг небольшой стоянки. Тени за камнями совершенно черные. Хорошо, думает мальчик, я смогу подобраться поближе и посмотреть, кто там. Я хитрая крыса, ищущая еду, я псина, осторожная и внимательная, иногда я ворон, видящий дальше, чем способны глаза… и все мы очень голодны. Нам нужно выжить. Несколько недель, проведенных на дороге, приучили мальчика к осторожности. У огня могут быть разные люди. Один раз мальчика позвали и накормили. В другую ночь избили и вышвырнули в темноту. В темноте мне самое место, думает мальчик (крыса, пёс и ворон). Больше нет дома, семьи, те, кто был, погибли. Воспоминание приносит боль, и мальчик корчится за камнями, стараясь не шуметь. У костра всего один человек. Хорошо. Широкий плащ на плечах и пламя не позволяют толком ничего разглядеть. пёс видит: плечи у незнакомца сутулые — он устал и спит, к камню рядом прислонена длинная сучковатая палка. Старик? Отлично. Крыса тянется вперед, она заметила краюху хлеба недалеко от огня. Нужно быть тихим и незаметным. Еще миг…сейчас! Грязные пальцы смыкаются на корке черствого хлеба, крыса впивается зубами в добычу, позабыв об осторожности. Ни пёс, ни ворон не успевают предупредить. Короткое движение, удар, и мальчик корчится на земле, сворачиваясь клубком. Псина подставляет под будущие удары спину, а крыса цепко держит в зубах добытую корку. Но ударов нет, боль отступает. Сильные руки переворачивают на спину. Прижимают к земле. Удерживают. Осторожно и медленно отводят грязные спутанные волосы с лица мальчика. — Кто же это такой невоспитанный? Глаза незнакомца удивленно округляются, когда он видит все еще зажатый в зубах хлеб. — Не бойся, я не заберу. У меня еще есть. Рот мужчины искривляется в подобии улыбки. — Совсем ребенок, — бормочет он, — как тебя зовут, малыш? Рука мужчины оглаживает мальчика по голове, гладит грязную щеку, аккуратно отбирает корку… Крыса и пёс неподвижны, они знают цену всем этим уловкам. Пёс чувствует, как человек ослабляет хватку и впивается зубами в руку. Рывок, несколько прыжков, и темнота вновь окутывает мальчика с ног до головы. Бешено стучит сердце, дыхание сбилось. Как же страшно, чуть не попались! — Эй, не убегай далеко! У меня есть еще еда, лучше сухого хлеба. Ну уж нет, ни за что больше. Мы принимаемся ползти, прочь от такого восхитительного огня и тепла. Сил не остается совсем, только лечь на землю, обхватив себя руками. Холод. Нет сил, чтобы согреться. Нет сил, чтобы двигаться. Тьма. Крыса воет от голода. Он приближается, выступает из ниоткуда, неся в руках огонь. Нет сил, чтобы ползти. Мальчик скулит, когда мужчина накрывает его плащом, как сетью. — Тише, я тебя не обижу. — Вкрадчиво говорит охотник и поднимает на руки свою легкую добычу. Плащ теплый и пахнет дымом, восхитительным дымом костра… Крыса и пёс молчат, обессилевшие, убаюканные негромким голосом, а ворон уговаривает, что угрозы нет, что можно подождать, и спорить с ним невозможно. Ночь заканчивается ярким рассветом, первые солнечные лучи превращают обильно выпавшую к утру росу в сияющие алмазы. Мальчик, нехотя просыпаясь, корчится под плащом, стараясь удержать последние крохи тепла. -Замерз? Голос кажется знакомым, и дрема мигом улетучивается. Крепкие руки бережно обнимают, не дают вырваться, да мальчику и не слишком хочется, если честно. Ночь прошла, а с ним так и не случилось ничего плохого. — Как тебя зовут? -М-меня? — мальчик отвечает тихо, сам удивляясь звукам своего голоса. Приютивший его на ночь мужчина, смотрит в глаза, тяжело, неуютно, словно забирается как вор в чужой дом. Солнце освещает скуластое лицо, превращая его в угловатую бронзовую маску. — Ну, свое имя я знаю. Мужчина вроде бы шутит, но огромные черные глаза говорят нет, все серьезнее, чем ты можешь подумать. Мальчик не понимает, что происходит, облизывает враз пересохшие губы, втягивает носом воздух. И мужчина отстраняется, разрывая странную зыбкую связь. Мягко улыбается растерянному мальчишке, все еще завернутому в отсыревший плащ. Глаза его вовсе не черные, с чего это вдруг я так решил, думает мальчик. И вспоминает. — Антоний, меня зовут Антоний! — Прекрасное имя. Ан-то-нио — пропевает его имя мужчина. — Как блики солнца в бокале красного вина. А меня можешь называть Фламма. — Фламма? — Да, я с юга. И внезапно сразу строго: — Пойдешь со мной, Антонио? — Да. С ним легко. Антоний понимает это сразу, едва они выступают на дорогу. Он рассказывает о себе, подмечает все вокруг, смешит мальчика. Первый же трактир дает им приют на остаток дня и следующую ночь, потому что Фламма заявляет, что как изнеженный южанин, жутко мерзнет по ночам и вообще намерен вновь обрести человеческий облик. По мнению Антония, господин Фламма похож на человека больше, чем все встреченные за день остальные люди. Улыбчивая служанка согревает, наверное, целое озеро воды для купания и все крутится и улыбается вокруг господина, пока тот настойчиво не выставляет ее за дверь. — Давай мыться, маленький звереныш. Почти уснувший от сытости и тепла мальчишка широко распахивает глаза, и не успевает возразить, как Фламма уже раздевает его, подталкивает к огромной лохани с парящей водой… Скрежет открываемого замка камеры и грохот металла вырывают Антония из бредовой дрёмы, отодвигая память прочь. Утихший было ужас обвивается вокруг ледяных ног, когда двое стражей вступают в крохотную камеру. На них блестящие доспехи, у них горящие глаза. Свет чадящего факела в руке одного из них сейчас кажется Антонию ярче тысяч солнц, и он закрывает глаза. Неужели рассвет все же наступил. Не хочу, не хочу! — Чего ты не хочешь, грязный мелкий колдун?! Кажется, Антоний произнес последние слова вслух. Один из стражей нависает над его бессильно распростертым телом. Тянет вверх за цепь на руках, вынуждая встать. От стража пахнет кислым вином и чем-то неуловимо сладким, притягательным, как аромат падали для мух. Страх сжимает кольца плотнее, становится нечем дышать. Умереть бы прямо сейчас. Мальчик втягивает воздух сквозь сведенные судорогой зубы, и стонет. В ответ смеются. — Раз-два, птенчик летал, три-четыре, больно упал… Тени на стене колышутся, сливаясь в двухголовое чудовище из детских кошмаров. — Ты думаешь о том же, о чем и я?.. Факел подносят так близко, что мальчик чувствует жар огня. — Ну, нам все равно надо отыскать эти проклятые метки… — Да кому это надо?.. Попытка отстраниться заканчивается для Антония ударом по лицу. Корка на губе лопается, рот наполняется теплой кровью. — Не, так не пойдет, он прямо сейчас подохнет же. Цепь снова дергают, и мальчик скулит от боли в заново ссаднённых запястьях. — Эй, птенчик, хочешь немного повеселиться перед казнью? Ясное дело, хочешь. Ржут, сладкий запах становится ярче, крепко держат, сколько не извивайся, открывают рот, палец грубо шарит внутри, трет десна, язык, быстро, оставляя повсюду сладкие гнилые отметины. -Дай и мне немного. — Хватит тебе сегодня, от гнили мозги съезжают, а мне с тобой еще работать. Сладкий запах заползает в нос, растекается по горлу, превращая весь мир в одну огромную кучу отбросов… А затем приходит Свет. Он зарождается где-то глубоко в голове, в затылке, прогоняя холод и дрожь, волнами растекается по телу, собираясь тяжелым горячим комком внизу живота. Он великолепен! Он потрясает своим величием! Да как же мог Антоний прожить всю жизнь и даже не подозревать, что Свет столь прекрасен? Он жизнь, он кровь, он сила, дух, начало и конец! Откровение так неожиданно и сокрушительно, что мальчик не осознает, где он и что с ним происходит. — Ох, и накрыло же его, аж завидки берут… — Вот же сученыш, все у них не как у людей. Его ставят на колени, торопливо срывая последние лоскуты и так уже истертой рясы, разводят бледные грязные бедра. Тот тюремщик, что держал цепь, плюет на ладонь и торопливо растирает плевок между тощих ягодиц. Факел едва не гаснет, когда второй стражник отбрасывает его в сторону и с сопением расшнуровывает и стягивает с себя штаны. Он заходит спереди, путаясь в штанинах, едва не падая от спешки. Наматывает длинные волосы мальчика на кулак, тянет вверх и к себе. На лице мальчишки появляется слабая вымученная улыбка, мутный взгляд ничего не отражает. Горячая тяжелая головка упирается в приоткрытые губы, без труда проскальзывает внутрь. В ответ на это узник гортанно протяжно стонет. — Эй, а ему, похоже, нравится! Слезы бороздят дорожки по щекам… Первый движется свободно, наслаждаясь покорностью пленника. — Не торопись, подожди меня. Остановились. Второй грубо входит сзади, стараясь проникнуть как можно глубже. Узко, горячо. — Что ты с ним нянчишься там, быстрее растягивай уже! Резкие рваные движения, смазанный ритм. — Не командуй, я сегодня старший. Опять за тебя всю работу сделаю… Смеются, цепко держат, двигаются в такт, выдавая немалый опыт в подобных делах. Блики света рассыпаются по каменным стенам, отражаются от низкого потолка, сверкают и поют по углам, превращая ненавистную камеру в сияющую солнечную бездну. Совсем не страшно, мальчик чувствует, что рядом, совсем близко слуги Создателя. Они делают больно, но мальчик готов терпеть, он сумеет. Да и как для такого грешника может быть путь к Свету без боли? Что-то изменяется, музыка, чарующая и грозная, наполняется гудением. Проснувшаяся тревога заставляет оглядываться по сторонам. И мальчик видит Пламя… — Эй! У него глаза светятся, вот ублюдок! — Ха, где бы ты еще такого выебал? Тянут на себя, как куклу, ускоряют и без того торопливые движения. Отброшенный факел чадит и гаснет, не в силах поджечь влажную солому на полу. И в наступившей темноте становится видно, как свечение вольно расползается по телу мальчишки. Чарующе красиво и страшно. — Давай быстрее! Рычит один, яростнее вколачивая себя в податливую плоть, заходится хрипом другой, кончая в горячий распахнутый рот. Пламя совсем иное, оно не Свет. Манит, гудит и пляшет, сияет переливами рыжей гривы. В нем сила и смерть, грех и очищение, наслаждение и боль. Выбор. И Антоний без раздумий вступает в него, он и так слишком долго позволил морочить себя Свету и ангелам… Он шагает внутрь, доверившись однажды и навсегда, позволяя Пламени обнимать крепче матери, выжигать на теле отметины, похожие на древние письмена. Боль с каждым шагом усиливается, становится невыносимой, пока не поглощает его без остатка, позволяя стать единым, неотторжимой частью, стать Пламенем… Стражи в страхе отступают от пламенеющего тела узника. Скорченное на полу, оно извивается, озаряясь рыжими вспышками. — Надо п-позвать кого-нибудь… — ошарашенно бормочет первый, и второй кидается к двери, позабыв о все еще спущенных штанах. Огонь разливается по камере, затапливая ее разом, выжигая все. Эхо криков достигает верхнего этажа, будит мирно спящего над книгой писаря. Именно он поднимет тревогу, он и еще несколько десятков человек останутся в живых после ужасного пожара, внезапно охватившего тюрьму. Среди чудом выживших в ту ночь, будет лишь один заключенный, совсем еще мальчишка.