Почему мы не заведём детей?

      Холодный ветер из приоткрытого окна обдувает нас своим сильным потоком, заставляя поёжиться от холода, но не прекратить наши действия. Пит держит меня за бёдра, поднимая и опуская на себя, стремясь мне навстречу. Наше тяжёлое дыхание вибрирует в окутавшей нас тёплой атмосфере и раздаёт по нашей коже мурашки. Мои пальцы чуть вдавились в сильную грудь Пита, помогая мне удержаться на нем, а сам Пит создаёт дополнительную страховку, крепко вцепившись теперь уже в мою талию.       — Пит, — его имя само соскальзывает с моих губ, плавно перетекая в стон, который подводит Пита к краю.       — Как хорошо! — не сдерживается Пит, направляя меня то вверх, то вниз с большей скоростью. — Китнисс… — протягивает он моё имя, приближая и меня к пику наслаждения, и мы вместе падаем в эту бездну, сплетаясь руками и ногами, когда я вдруг слышу совершенно неожиданный и сбивающий с толку вопрос: — Почему мы не заведём детей?       Моё тело ещё дрожало в сладких конвульсиях, как и тело Пита, и я по старой привычке приникла своими припухшими губами к местечку на его шее, чуть пониже уха, оставляя там влажный поцелуй. Я соскользнула с Пита и устроилась у него под боком, прижавшись своей щекой к его влажной от пота груди. Моя ладонь погладила его скулу и продвинулась вниз, остановившись в итоге внизу его живота и заставляя мужа снова начать возбуждаться.       Я постаралась забыть о той фразе, брошенной им в самом конце нашего соития, и уже хотела снова поцеловать его, возобновив свои ласки спустя какое-то время, положенное нам на отдых. Но он неожиданно меня остановил, перехватив мои запястья и поцеловав каждое по очереди.       — Я говорил серьёзно, Китнисс, — он заглядывает мне прямо в глаза своими голубыми, блестящими от света луны омутами. — Почему у нас до сих пор нет детей? — он принимает сидячее положение, подняв свою подушку к изголовью и оперевшись на неё.       Тишина накрывает нас, словно пуховое одеяло, изолируя от всего мира. Пит внимательно смотрит на меня и тогда, когда я усаживаюсь на кровати, развернувшись к нему лицом, и прикрываюсь краем одеяла.       — Пит… — начинаю было я говорить, но не могу подобрать слов, чтобы описать весь свой страх.       Прошло уже слишком много времени, но смириться и забыть все те события, которым мы были свидетелями, я не могу. Это просто невозможно. Мы живём в стране, которая пережила целую эпоху Голодных игр, правление деспотичного президента, войну и, наконец, послевоенную тяготу всех минувших событий. Каждый из нас потерял кого-то из близких людей, а то и целые семьи.       И теперь, когда я все ещё помню о том голоде, об Играх, о восстании, о смерти Прим и моем бесконечном одиночестве в самом начале нового мира, я просто не могу позволить себе думать о том, что моего ребёнка может постигнуть та же участь. Умом я понимаю, что мир, уже переживший весь этот ужас, больше не сможет вернуться в это состояние, и детям, которым повезло начать свою жизнь в новом мире, уже ничто не грозит, но моё сердце каждый раз болезненно стучит в груди, отдаваясь прямо в самый низ живота. И тогда я снова вздрагиваю, отгоняя все мысли о детях.       — Китнисс, я знаю тебя уже столько лет, и я знаю каждый твой страх, но, прошу тебя, услышь меня! — молебно просит Пит, взяв мою ладонь в свои ладони. — Я бесконечно люблю тебя, — в подтверждение своих слов он наклоняется ко мне, чтобы оставить на моих губах поцелуй, а затем возвращается в исходное положение. — Разве ты никогда не думала о том, как было бы здорово иметь детей? — в его глазах мелькают искры счастья всякий раз, когда он думает о детях, которые могли бы быть у нас.       — Я заботилась о Примроуз и любила её так, словно она была моим ребёнком, и… Я потеряла её, понимаешь, не смогла спасти, — я прикрываю глаза, тяжело втягивая воздух, а затем резко выдыхая. — Мой страх сильнее.       — Почему ты говоришь так? — он повышает голос, хватая меня за плечи, словно пытаясь привести в себя, и ему это удаётся — меня будто окатывает холодной водой. — Я потерял всю свою семью, и теперь я не заслужил создать собственную?       Я так отчаянно трушу, но его бездонные глаза, наполненные грустью и сожалением, вторгаются в моё восприимчивое сознание. И тогда уже мои глаза наполняются слезами, а руки начинают дрожать.       — Извини меня. Боже, я так виновата! — Пит все ещё держит меня на расстоянии, не совсем понимая, о чем я говорю.       — Ты не виновата, Китнисс, — он вытирает мои слёзы с моих щёк своими большими пальцами и заправляет мою прядь волос за ухо. — Мы с тобой уже семья, и не будь у нас детей никогда, я бы все равно любил тебя больше жизни, — Пит целует мои ладони, заставляя все внутри меня задрожать, прежде чем продолжает. — Ты знаешь, как я горжусь тобой? Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты заботливая, любящая и невероятно стойкая. Я чувствую себя самым счастливым человеком хотя бы потому, что рядом со мной такая невероятная женщина, как ты, — я тяжело вздыхаю, сдерживая ком в горле, и подаюсь вперёд, снова касаясь его мягких губ. — Мы с тобой столько ждали, когда наше ментальное здоровье придёт в норму и мы сможем совладать с собой… Мы практически победили наших демонов, Китнисс, и я уверен, что если ты решишься, то мы сможем… — Пит крепко сжимает мои руки, глядя мне в глаза, на секунду запинаясь. — Сможем защитить нашего ребёнка, вложить в него все самое лучшее, что есть в нас самих, — он не успевает закончить, когда я перебиваю его, не смея больше держать все в себе.       — Я думала об этом долгие месяцы, — зажмуриваюсь, начиная своё откровенное признание, — составляла списки «за» и «против», советовалась то с матерью, то с доктором Аврелием, и в итоге окончательно растерялась, — порывисто выдыхаю, глядя куда-то вниз, лишь бы не встречаться со взглядом Пита из-за собственного стыда. — А несколько недель назад, когда узнала о том, что я уже беременна… Я думала об аборте, — слезы снова катятся по моим щекам, но их уже никто не вытирает. — Я не должна была даже мысли такой допускать, но пошла ещё дальше — была в больнице, — Пит отпускает меня и, справившись со своим протезом и надев халат на голое тело, уходит из комнаты, так ничего мне не сказав.       Он спускается вниз, и я даже улавливаю его тяжёлое дыхание и тихие ругательства. Через долгие минуты на кухне закипает чайник, а звук шагов Пита больше не слышен. Кровать уже успела растерять наше тепло, как и вся комната, обдуваемая ночным ветром, и теперь я снова чувствую себя здесь чужой. Одеяло, в которое я завернулась, уже не способно согреть меня, но сдвинуться с места хоть на один дюйм я не смею.       До меня смутно начинает доходить вся реакция Пита на мои слова. И тогда я уже представляю, что он мог себе напридумывать, а самое страшное — он мог подумать, что я решилась избавиться от нашего ребёнка, даже не сказав ему об этом. Но на самом-то деле я ничего не сделала, просто узнавала и выведывала, но сделать не смогла…       Он живой, а его сердце бьётся чаще, чем моё собственное.       Я заворачиваюсь в одеяло посильнее и спешу найти Пита, пока ещё есть шанс всё объяснить ему и рассказать правду. Мои ноги сами несут меня вниз по лестнице, и я нахожу Пита в гостиной, сидящим на диване и держащим в руках дымящуюся кружку с чаем. Он не поднимает на меня свой взгляд даже тогда, когда я подхожу вплотную и начинаю говорить.       — Пит, ты слышишь меня? — повторяю я во второй раз, видя его растерянный взгляд и то, что он совсем не обращает на меня внимания. — Пит, я ведь ничего не сделала, слышишь?       — Ничего не сделала? — он ставит кружку на столик, а сам вскакивает на ноги, снова хватая меня за плечи. — Китнисс, зачем ты говоришь это? Ты лишила жизни ребёнка и даже не поговорила со мной!       — Пит… — я прижимаюсь к его груди, отпуская одеяло, которое сразу летит вниз, и обхватывая освободившимися руками своего мужа. — Я беременна, у нас будет ребёнок. Я бы никогда не решилась на аборт… Это убийство, Пит, а мои руки и так по локоть в крови.       Пит молчит долгое время, и когда он, наконец, понимает все то, что я сказала, и начинает верить моим словам, его руки крепко обнимают меня.       — Боже мой, Китнисс, я думал, что ты… — он не заканчивает, и его губы вдруг принимаются покрывать поцелуями все моё лицо. — Любимая, милая Китнисс… — он опускается передо мной на колени и прижимается своими губами к моему животу, обхватив руками мою талию. — Неужели у нас будет ребёнок? — шепчет он, глядя на меня снизу вверх. — Когда ты перестала принимать свои таблетки? — Пит садится на диван, притягивая меня к себе и укутывая в одеяло.       — Чуть больше четырёх месяцев назад, — признаюсь я, вспоминая, как решила ничего не говорить Питу о своём решении, боясь, что не смогу забеременеть.       — А ребёнок… Сколько ему уже? — он усаживает меня к себе на колени и поглаживает по волосам.       Я молчу, вспоминая давний поход к врачу, который говорил мне о сроке, и добавляю к нему те несколько недель, что уже успели пройти.       — Четырнадцать недель, — подсчитав, отвечаю я, — совсем маленький, — сердце трепещет от этих слов, и я проклинаю себя за то, что думала об аборте.       Пит вздыхает и мягко мне улыбается, а затем прижимается своими губами к моим, одаривая любовным поцелуем. Одна из его ладоней гладит меня по покрасневшему лицу и спутанным волосам, а другая обнимает, прижимая к себе.       — Ты округлилась, а я-то думал, что раскормил тебя булочками, — признается Пит, рассматривая меня своими светящимися от счастья, голубыми глазами.