I found you in my dreams.

      Рассвет, неуверенный и слабый, едва ли мог осветить комнату, перебив свет торшера, в который была вкручена слишком яркая лампочка. Она должна была имитировать естественное освещение, но недавняя замена проводки в здании заставляла ее светиться чуть сильнее обычного. Впрочем, каким ярким ни был бы свет, он распространялся лишь на небольшой кусочек комнаты, чуть правее центра.       Там стоял мольберт. Длинноногий, будто бы слон с картин Дали, он был изрядно поцарапан и местами испачкан краской. Лучи света скользили по его поверхности, лишь немного зацепляясь о край небольшого холста, над которым так усердно трудился художник.       Художник был здесь же, окутанный лучами света, которые путались в его взлохмаченных черных волосах, цеплялись за изгиб ресниц, стекали по тонким длинным пальцам к бледным запястьям и дальше, к локтям, где прятались в завернутых рукавах рубашки. Он сидел перед мольбертом всю ночь и сейчас его глаза болели, будучи неспособны отличить мельчайшие различия в цветах и их оттенках.       Его клонило в сон, и как бы он не хотел оставлять свою работу неоконченной, ему пришлось подняться и, еще раз с критичным прищуром осмотрев картину, отойти к противоположной стене, где стояла его кровать. Опустившись на прохладную хлопковую простыню, он почти сразу начал проваливаться во тьму тихого и спокойного сна. Балансируя на грани, художник думал о том, что после сна он приступит к самой ответственной части – ему предстоит нарисовать лицо. ***       Ему чудился голос. Он звал его по имени. Он манил его пойти вслед за ним в темноту, и художник был согласен пойти на его зов.       «Джерард», – шептал голос, то приближаясь, то отдаляясь, и Джерард шел. Без опаски, без всякой задней мысли, он весь обратился в слух, жаждая услышать зовущий его голос.       Внезапно темноту прорезал невозможно яркий луч света. Он ослепил художника, заставив зажмуриться и закрыть глаза рукой. Темная пелена сменилась белой. Резанув по глазам, она постепенно ослабевала, по мере того, как чувствительные глаза художника привыкали к потоку яркого света.       Пообвыкшись, он отнял от лица руку и осторожно приоткрыл глаза. Перед ним стоял юноша. Именно его голос слышал он во сне, именно на его зов он шел. Взгляд его ореховых глаз притягивал и пленял, заставляя забыть о существовании чего-либо кроме них. Джерард, не мог оторваться от них. Он увяз в их медовых переливах, рухнул в пропасть черных бездонных зрачков. Он не смог бы сказать, сколько времени провел, рассматривая их. Он не знал, что это за место, кто этот юноша. Не хотел знать. Его не интересовали гибкое, подтянутое тело, бледный излом фарфоровых рук и изящно изогнутая шея, под тонкой кожей которой проступали синеватые жилки вен.       Все, что он видел – глаза; глубокие, манящие и невыносимо прекрасные. ***       Громкий жизнерадостный голос вырвал его из прекрасного сонного забытья и предложил спуститься в столовую к завтраку. Джерард ответил категоричным отказом, отталкивая обладателя голоса, пусть и приятного, но ни капли не похожего на тот, что звал его во сне. Он без промедления бросился к мольберту с незаконченным портретом, игнорируя все вопросы, задаваемые ему.       Он схватил кисти и с дикой неистовостью принялся прорисовывать черты лица. Пусть он совершенно не помнил свой сон, юношу, которого он там встретил, и черты лица, которые стерлись в его воспоминаниях, при выборе цвета для радужки, не секунды не колеблясь, он выбрал ореховый, оттеняя его медовым. Глаза улыбались, приглашая окунуться в их глубину, и художник, трепетно добавляющий тонкими мазками ресницы и блики, был почти согласен.       Вслед за глазами появились изящные брови, аккуратный нос и тонкая линия чувственно изогнутых в мечтательной полуулыбке губ. Казалось, сейчас они приоткроются и с них сорвется тот самый зов, что художник слышал во сне.       Бросив кисти на старый паркет, он отошел назад, заставляя доски скрипнуть под босыми ступнями. Чуть наклонив голову, он осмотрел свое творение еще раз, со всей возможной придирчивостью и не нашел повода себя упрекнуть. Портрет был безупречен настолько, насколько бы безупречен юноша, на нем изображенный.       – Как же назвать тебя? – пробормотал Джерард вслух, и его голос тихим дребезжанием отразился от ровных бетонно-серых стен пустой комнаты. – У тебя должно быть имя.       Он принялся перебирать варианты в своем воспаленном мозгу, сам же отвергая свои идеи. Одни были слишком напыщенными, не сочетающимися с прекрасной простотой нарисованного юноши. Другие были слишком обыденными и приевшимися. Джерард метался по комнате от угла к кровати, от кровати к двери, а оттуда к мольберту, надеясь найти то самой имя, что как нельзя лучше подходило бы к глазам, губам, кистям рук и впадинке между бледных ключиц.       Поняв, что ни одно имя на свете не способно описать красоту юноши, он решил составить имя из двух, трех или даже четырех других.       – Первым будет «Фрэнк», простое, домашнее, лишенное всякой помпезности. Фрэнк, Фрэнки, – повторял Джерард, словно пробуя имя на вкус, – тебя бы звала так твоя мама. За ним будет «Эдвин». Нет, никак не «Эдвин»! «Энтони»; мягкое, теплое, тягучее. Но это не в полной мере описывает то, какой ты. Нужно что-то еще. Достаточно серьезное, лишающее излишнего легкомыслия, строгое и … «Томас»! Да, оно подходит. Фрэнк Энтони Томас.       Художник словно бы запрыгал на месте, радуясь тому, как удачно он нашелся, решив выбрать сложное имя, состоящее из нескольких. В этот момент он был горд собой, равно как был горд своим прекрасным Фрэнком Энтони Томасом. ***       С того дня жизнь художника в корне изменилась. Просыпаясь утром от по-прежнему неизменного жизнерадостного голоса, он, прежде всего, желал доброго утра своему Фрэнку. Это немного забавляло и удивляло девушек из персонала, но Джерард не обращал и толики внимания на их колкие замечания о том, как это глупо – говорить с портретом, ведь его Фрэнки желал доброго утра ему в ответ. Джерард говорил с ним, говорил обо всем, что происходило с ним. Они обсуждали людей, с которыми художник сталкивался, мужчину, с которым он беседовал каждый день после обеда. Он рассказывал ему о прогулках в парке, в тени массивных дубов и приятно пахнущих сосен, он читал ему вслух Шекспира и Сартра.       И Фрэнки, его прекрасный милый Фрэнк, в чьих глазах плескалось расплавленное золото, отвечал ему, загадочно улыбаясь приподнятыми уголками губ. И эта искренняя улыбка была художнику приятней и родней всего, что он знал до нее. ***       Стройный, уже не молодой мужчина, виски которого совсем недавно посеребрила седина, был обеспокоен состоянием одного из своих пациентов больше, чем обычно. Джерард, этот милый добрый парень перестал рисовать, хотя лишь этим и занимался с момента своего прибытия сюда. Последней его работой был портрет юноши-брюнета. После его завершения он не притрагивался к кистям и краскам.       Медсестры говорили, что он часами разговаривает с портретом, называя его Фрэнком. Доктор и сам наблюдал, каким завороженным взглядом Джерард смотрит на свое творение, как говорит с ним, а иногда и спорит о чем-то. Он явно думал, что этот самый Фрэнк, которого он нарисовал, отвечает ему.       Если других это забавляло и заставляло мило улыбаться, то Доктор не входил в их число. Увидев все своими глазами, он не на шутку обеспокоился и на целые сутки заперся в своем кабинете. Прислонившись к закрытой двери, можно было услышать шелест страниц и шорох передвигаемых, доставаемых, и возвращаемых обратно на полки книг.       Доктор сразу понял причину происходившего: опухоль! Этот парень попал сюда почти два года назад. Ему стали чудиться события, не происходившие наяву, его посещали странные образы, которые, будучи плодами его фантазий, вплетались в канву реальности, срастаясь с ней. После обследований и томографий выяснилось, что у несчастного опухоль в мозгу. Она захватывала отделы, отвечающие за воображение и восприятие мира, сбивая их работу. Таблетки, назначенные ему без проволочек и промедлений, должны были если не остановить, то весомо снизить темп роста злосчастной опухоли. Но если видения и воспаленные, нездоровые фантазии перестали действовать, то опухоль разрасталась!       Срочно нужно было решение, поисками которого так усердно занимался Доктор. Он обзвонил своих коллег, рассказав им суть проблемы, а те помогли с ее решением, предлагая те или иные варианты терапии.       Обессилев, после бессонной ночи, Доктор прилег на диван, стоявший здесь же, в его кабинете, и чувством выполненного в полной мере долга провалился в сон.       Решение было найдено! ***       Доктор поговорил с Джерардом и объяснил, что теперь вместе с двумя белыми таблетками он будет принимать еще одну, розовую. Джерард кивнул, давая тем самым понять, что согласен и не нуждается ни в каких дополнительных уговорах, после чего был отпущен заниматься своими делами. По приходу в свою комнатку он сразу же рассказал об этом Фрэнку, который сочувственно пробормотал что-то об уме и профессионализме Доктора и о том, что эти таблетки действительно должны помочь. Джерард начал принимать их в этот же день. Таблетка оказалась приятно-кисловатой, нежно-розового, словно румянец на щеках младенца, цвета. Он не знал точно, зачем их ему прописали, но на следующий день, не смотря на их цвет и вкус, они перестали нравиться художнику.       Его Фрэнки больше не говорил с ним. Он лишь тепло смотрел на него с портрета своими ореховыми глазами, а Джерард все силился увидеть легкое трепетание его ресниц, но тщетно. Художник не был глупым; он, хоть и был болен, мог сложить в уме два и два, быстро придя к выводу, что все это произошло из-за таблеток. Из-за них он потерял своего милого Фрэнки.       Следующую таблетку он спрятал в баночке с кистями. И следующую за ней кинул туда же, радостно заметив, что юноша вновь говорит с ним. Его жизнь вернулась на круги своя, и он был счастлив. Теперь он мог наслаждаться обществом своего друга, а больше ему ничего и не требовалось.       Однако, он не знал, что опухоль в его мозгах постепенно увеличивается. Но если бы Джерард все же знал об этом, согласился бы он сам по доброй воле принимать спасительное лекарство, если оно отнимет у него его милого Фрэнка?.. ***       Шли месяцы. Художника стали мучить головные боли, но он не говорил об это, ведь понимал, что Доктор узнает о том, что он не принимает таблетки, а прячет их в коробочку с красками, ведь баночка для кистей была полна ими.       Доктор каждый день спрашивал его о самочувствии и каждый день слышал в ответ, что Джерард чувствует себя замечательно и ни на что не жалуется. Доктор верил ему, ведь прежде паренек никогда не обманывал его и всегда выполнял предписания.       Он и дальше охотно верил бы в это, если бы однажды, дежурившая медсестра не постучала в дверь его кабинета и, не дождавшись ответа, влетела внутрь, широко и резко распахивая дверь из мореного дуба. «Джерард. Там!» – разобрал он и бросился вслед за девушкой к лестнице. Палата Джерарда была двумя этажами выше.       Доктор был не так уж стар, но дыхание все равно сбилось, едва он добежал сквозь всю длину коридора к широкой светлой лестнице. Ступеньки дались ему немного труднее; в горле ужасно першило, но это мало беспокоило его сейчас.       Одолев оба пролета, он подбежал к нужной двери, рванув ее, что было силы. То, что он увидел, заставило его застыть на месте. Розоватые лучи закатного солнца проникали в тесную комнату через узкую щель в неплотно сдвинутых шторах. Джерард лежал на полу, в кругу света, отбрасываемом слишком яркой лампой торшера. Он лежал, окутанный лучами света, которые путались в его взлохмаченных черных волосах, цеплялись за изгиб ресниц, стекали по бледной шее к разлету изящных тонких ключиц. Они оплетали излом его рук и струились по бледным, как никогда раньше холодным пальцам.       Доктор, отмирая, кинулся к нему, опускаясь на колени рядом с хрупким телом художника. Он бесповоротно испачкал свои брюки в краске, но даже не заметил этого, силясь нащупать пульс.       Пульса не было.       Его сердце остановилось немногим позже кровоточащего мозга. Такое неправильно правильное своеволие стоило ему жизни. Доктор понял это сразу же, ведь это было единственным логичным объяснением случившемуся, а после заметил едва ли различимую под черными волосами гематому. ***       – Этот парень пожертвовал собой во имя того, во что он верил. Он отдал все, что у него было, ради любви. Он отдал ей себя самого, целиком и не кривя душой. За это нельзя обвинять и судить. За это можно лишь восхититься его мужеством и смелостью.       Доктор украдкой вытер слезу, сбежавшую по щеке, испещренной маленькими морщинками, из будто бы выцветших, некогда небесно-голубых глаз. Сжав ком влажной от утренней росы земли, он бросил его в яму, где она глухо ударилась о блестяще-темную крышку гроба. С этим ударом будто бы что-то оборвалось в душе мужчины, поседевшего в тот день гораздо сильнее.       «Где бы ты ни был, Джерард, я надеюсь, что ты встретил своего Фрэнка».       Он последний раз посмотрел на черное мраморное надгробие и перевел взгляд на небо, словно хотел увидеть там молодого Художника с его ожившим творением.