Float

      Если бы пару лет назад Микки Милковичу сказали, что он бросит всё и сбежит с Йеном Галлагером, то он не раздумывая въебал бы этому умнику по зубам за такие слова.       Но вот он. Стоит в туалете старого придорожного бара и умело скрывает чуть подрагивающие пальцы от цепкого взгляда Йена.       Галлагер горько усмехается и выключает холодную воду, которая теперь каплями стекает по шее и лицу, застревая в коротких рыжих волосах. Его дыхание выровнялась и он наконец-то не задыхается от блядской панической атаки, как это было каких-то десять минут назад.       Парень смотрит на Микки как побитая собака, а после секунды размышлений заваливается на пол и несильно ударяется головой о ободранную стену. Нос режет от особо сильного запаха хлорки и дурацкого освежителя воздуха.       — Эй, мужик, — тянет брюнет, осторожно подходя к рыжему. — Порядок?       Милковичу хочется дотронуться до Йена, чтобы почувствовать, что он настоящий. Что эти бесконечные минуты ада закончились.       Рыжик задыхался очень редко, но с каким-то мазохистским профессионализмом и наслаждением. И после каждого ёбанного раза Микки чувствовал себя так, будто бы пережил мини-смерть.       И, что самое ужасное, Йен не позволял себе помочь, а значит Микки был вынужден смотреть за тем, как он корчится, сжимает рубаху на груди, вцепляется побелевшими пальцами в горло и упёрто пытается сделать вдох. Стоять и, сука, бездействовать, внутри распадаясь на части.       Сейчас Галлагер, бледный как смерть, сидит на полу, а Милкович может поклясться, что чувствует запах отчаянья. Йен долго смотрит на брюнета, вглядываясь в каждую черточку, вырисовывая её у себя в голове, а после прикусывает губу и опускает голову, позволяя отросшей челке упасть на лицо.       Микки задницей чует, что в этой рыжей голове происходит сейчас что-то, что явно ему не понравится. И он, сюрприз-сюрприз, оказывается прав.       — Мик. Ты должен уйти.       Голос тихий, но твердый, переворачивает все внутренности, чисто из любопытства задевая сердце острыми и холодными словами.       — Это была плохая идея, — продолжает Йен, глядя только на свои колени. Светлые джинсы, которые он взял у Липа, потемнели из-за воды и теперь неприятно липнут к телу. Галлагер ёжится от холода, чувствуя, как в груди расползается ненависть к самому себе.       — Она была красивой, но полностью прогнившей и неправильной. С самого начала это была жалкая попытка уцепиться за нормальность. Жизнь с чистого листа и вся прочая поебень, как в романтических фильмах Дэббс. Но ведь фишка в том, Мик, что я реально болен.       Микки ощущает, как рушится в голове его, их, блядский сказочный карточный домик. Он никогда не был мечтателем, но он впервые хочет верить в то, что они с Йеном заслужили хоть немного, сука, счастья за все то дерьмо, через которое прошли. Но вот они — сидят в старом туалете, в тысяче миль от Чикаго, и собственноручно кромсают свои мечты.       — Иди ты в жопу с такими словами, Галлагер.       — Я тону и тащу тебя за собой. Я ведь долбанный эгоист, Микки. Использую тебя, как постоянную, не желая замечать, что ты тоже тонешь в этом дерьме со мной.       Милковича тянет истерически рассмеяться и разбить кулаки в кровь. О да, Галлагер. Ты блядский эгоист, который ворвался в его жизнь, и все перевернул с ног на голову. Увидел в грязном и тупом гопнике что-то большее. Не черствого ублюдка, не способного на чувства, а человека, которому можно доверить свое сердце и осветить для него весь грёбанный Сауз-сайд своими веснушками и яркой улыбкой.       Приручить, присвоить, стать воздухом, столь необходимым для жизни, чтобы потом отбирать его, заставляя корчиться в мучениях. Да, Йен. Ты эгоист.       Пусть сейчас Милкович и чувствует себя конченным обиженным идиотом, готовым опустить руки из-за очередной неудачи, но внезапно он вспоминает Мэнди, которая боролась за свое счастье и шла вперед, уверенная в том, что жизнь ей прилично задолжала. Если он похерит свое счастье, то сестра лично четвертует их с Йеном.       И эта мысль была привлекательно хороша, чтобы так просто откидывать мысли о борьбе за будущее.       — Да мне похеру. Ты не думал, что я хочу утонуть с тобой, Йен?       Всего лишь фраза, от которой сердце забилось чуть быстрее, а парень наконец поднял взгляд. Микки вздохнул и, присев на колени перед Галлагером, протянул руку, зарывшись в рыжие волосы.       — Ты ведь так хотел этого. Мы хотели. Ебучая квартира в Сиэтле, счета, работа. Вечера у телика, километровые письма на все возможные праздники от твоей семейки. Твои холодные пальцы, которые ты вечно суешь куда ни попадя. Жизнь с чистого листа. Наша блядская жизнь, Йен…       — Мик…       Взгляд и тон уже не такой уверенный. Брови подняты домиком, а тонкие бледно-розовые губы искусаны. Галлагер борется с самим собой, с ебанной биполяркой и прямо сейчас делает выбор, который разрешит все.       Милкович, тем временем, оглядывает уборную, в которой они застряли, а после закатывает глаза и упрямо выдает:       — Хочешь жить в этом задрипанном туалете? Да пожалуйста. Только подвинь свою тощую Галлагерскую задницу. Я все равно отсюда никуда не уйду.       Кто знает сколько прошло времени, но протекающий кран успел изрядно надоесть Милковичу, который уже всерьез размышлял о том, чем его можно починить (или разъебашить в концы). Йен молчит, так и не издав лишнего звука.       В какой-то момент, через едва открытую дверь просунулась кучерявая девичья голова, которая, впрочем, тут же исчезла. Видимо сотрудница этого бара, которую послали проверить весьма странную парочку, которая уж надолго застряла в уборной. Девица была их с Йеном возраста. С бледным лицом, покрытым веснушками и большими круглыми глазами, чем неуловимо напоминала олененка или старшую сестрицу Галлагеров.       Микки усмехнулся краешком губ и тут же замер, почувствовав тяжесть своем плече. Йен вздохнул и сжал пальцы Милковича.        — Ты знал, что культура потребления кофе пошла именно из Сиэтла?       Спасибо, Мик.       Не сдержав смешка, брюнет слабо толкнул рыжего в плечо и пошевелил затекшими ногами.       — Вставай, блять, кофеман, — хмыкает Микки и целует рыжую макушку. — Я себе всю задницу отморозил.       И я люблю тебя, Йен.       Когда они наконец-то выходят из уборной, то Милковичу кажется, что прошла целая вечность. Он держит рыжего за руку, пока тот рассматривает бар, немного щурясь. Сейчас он сядет в машину и наверняка уснет, измотанный и опустошенный. Но это даже к лучшему.       Уже у старой деревянной двери их настигает та самая девушка. Она немного смущенно улыбается и держит в руке термос. Но её бейджике вышито «Хоуп» красивыми буквами с завитушками.       — Вот. Держите, — она протягивает теплый термос в руки ничего не понимающего Микки. — Мы приготовили вам кофе. По маминому рецепту. За счет заведения.       Она улыбается и кивает в сторону барной стойки. Пожилая пара смотрит на них с такой теплотой, что Милковичу становится даже как-то неуютно. Но чертовски приятно и тепло в груди от их заботы. Он не привык к этому, но благодарно кивает, видя, как на лице у Йена расцветает улыбка.       Стоит им сесть в машину и Галлагер быстро вырубается, неизвестно как устроившись на сиденье. Но по его лицу видно, что ему наконец-то снится что-то приятное и брюнет выдыхает спокойно.       Их машина теперь напрочь пропахла кофе и медикаментами, но Микки чувствует что-то очень похожее на счастье. Не то, чтобы он знает, какое оно на самом деле, но Милкович почему-то уверен в том, что его счастье — это запах кофе по утрам и рыжее солнце.       До Сиэтла оставалось пара часов.