dizziness

Jane Air - Неон и Кислота

      Головокружение всегда казалось Харли Квинн чем-то до дрожи приятным, будто кровь, то отливающая, то приливающая к поврежденному, охваченному безумием мозгу заставляла ее чувствовать себя живой, осознавать, что разум, какой бы он ни был, все еще не покинул ее, и она все еще может размышлять. Тем не менее, чувства и ощущения Харли всегда были чертовски противоречивы, и она любила головокружение столь же сильно, сколько ненавидела. Всякий раз, как блондинка переставала болтать без умолку часто совершенно бессвязный бред, всякий раз, как стихали перестрелки и над ее ухом больше не звучал зловещий, истеричный и обольстительный шепот того, ради кого она существует, Харли слышала другие голоса. Неприятные, давно забытые, из похороненного прошлого. В ее подсознании будто всплывали сотни утопленников, мертвенно-бледных тел со стершимися от времени лицами, и Харли жутко боялась их, снова и снова пытаясь отвлечься, раздражая каждого своим глупым лепетанием.       И именно сейчас, когда сквозь тяжелые, плотно закрытые шторы пентхауса пытался пробраться ядовитый неон, Харли Квинн утопала в безответной, давящей тишине, стараясь как можно более эротично выгнуть изящное тело, умело раскачиваясь на гимнастических лентах. - Пудинг… - Харли тянула с периодичностью в полминуты и, переворачиваясь то вниз головой, то грациозно запрокидывая руки, внимательно, обеспокоенно наблюдала за Джокером, который уже более четырех часов не проронил ни слова и вовсе не обращал на нее никакого внимания, словно бы ее нет, да и не было никогда.       Стараясь продемонстрировать мистеру Джею все свои гимнастические навыки и сексуальность, Харли постепенно угасала, будто была свечой, а он, не прилагая никаких усилий, накрыл ее стеклянным колпаком. Отгораживая от себя, отгораживаясь от нее. Последние ссадины сошли с лица Харли еще несколько дней назад, и она уже была готова нарваться на новые побои, лишь бы не вот так вот, лишь бы не это жуткое, обидное безразличие, от которого невыносимо сильно хотелось разрыдаться, как ребенок. - Пудинг, ты злишься на меня? Я чем-то тебя расстроила? Пожалуйста, Пудинг, скажи, и мы попытаемся… - Замолчи, Харли. – Острое лезвие ножа, которое Джокер точил все это время, предостерегающе блеснуло, будто арктический лед под лучами солнца, и Харли, зависнув на лентах, задержала дыхание, ожидая, что он подойдет, поцелует ее или же ударит, может быть, даже убьет, но обратит на нее внимание, хотя бы какое-то чертово, мать его, внимание.       Вот только спустя мгновение монотонный металлический лязг возобновился и Харли, изо всех сил стараясь скрыть нотки обиды в голосе, ловко, беззвучно спрыгнула на пол, осторожно, как кошка, приближаясь к Джокеру. - Мистер Джей… - Опустившись на колени рядом с креслом, Харли прошептала так же тихо, будто завороженная, наблюдая за бледными, неестественно длинными пальцами, что мастерски затачивали саму смерть. – Мистер Джей, что я могу сделать для тебя? Все-все-все, все, что угодно, ты только скажи… - Тихо мурлыкая, Харли уложила голову на его колени и невольно, неосознанно вздрогнула, когда металлический лязг прозвучал прямо над ее ухом. Словно предупреждение, снова. Сигнал к бегству. Нет, бежать некуда. Что угодно, только не бежать.       Больше всего в жизни Харли Квинн ненавидела скуку, терпеть не могла безразличие, но сейчас, впрочем, как и всегда, собственное благополучие интересовало ее гораздо меньше, чем он. Нечто недоступное, непонятное ей в последние несколько суток происходило с ее Пудингом, с ее мистером Джеем, и Харли было почти до слез обидно от того, что она не может видеть его насквозь, так, как он может видеть каждого. Она, конечно, всегда видела в этом безумце гораздо больше, чем видел целый мир, но то, что снится ему, после заставляя не спать долгими ночами и измерять пространство размашистым шагом, было недоступно ей. Будто красный сигнал «Стоп», будто это – то, к чему нет пути даже ей, даже той, кто самоотверженно терпит насилие, физическое и психологическое, даже той, которая отдалась ему без остатка. - Хочешь оказать мне услугу, Тыковка? – Его голос звучит так же отстраненно, мрачно, совсем бесстрастно, безразлично, но даже это заставляет Харли мгновенно поднять голову, преданно уставившись на Джокера.       И ей вдруг кажется, что полутьма апартаментов обличает каждый его шрам, обличает боль, скуку, почти отчаяние, ей кажется, что в эти секунды мистер Джей выглядит намного старше, и в тишине, внезапно повисшей после его вопроса, Харли снова начинает слышать голос Харлинн. «Ты не боишься бури, потому что когда она придет, чтобы уничтожить все живое, ты уже будешь в ее центре,» - доктор Квиннзель говорит завороженно, любуется заключенным в оковы безумцем и чертовски сильно хочет его освободить, а Харли Квинн до боли кусает губы, не менее сильно желая снова убить в себе прошлое, ведь даже она, даже Харлинн Квиннзель не смеет любить Пудинга так сильно, как любит его Харли.       Но доктор Квиннзель вдруг срывается в пропасть, падает в кислоту, заодно прихватив с собой и саму Харли. - Убей себя ради меня, Харли. – Ледяные глаза Джокера смотрят на нее в упор, и взгляд его переполнен тоской, слишком тяжелой, абсурдной, почти неестественной, совсем как у ребенка, которому еще с детства жутко надоела, безумно наскучила его жизнь. Харли очень хочется переспросить его, удостовериться в его словах, но она прекрасно изучила все повадки Джокера, она знает, что он никогда не повторяет дважды.       Ножи в руках вдруг застывают, когда Харли, стараясь сдержать отчаяние и слезы, до дрожи ласково, бережно и осторожно касается губами недавно разбитых костяшек. Бесстрашная Королева Готэма закрывает глаза, почти не дышит, и головокружение возвращается снова, но теперь, почему-то, не доставляет ей никакого удовольствия. Харли Квинн старается не обернуться и намеренно задевает кончиками тоненьких пальцев переплетенные сине-красные ленты, направляясь к двери. И она невыносимо сильно хочет услышать смех за спиной, шепот над ухом, хрипло оповещающий ее о том, что она, глупый Арлекин, вновь поверила в его шутку. Харли невыносимо хочет почувствовать холодные руки на собственных бедрах, хочет, чтобы Джей прижал ее к себе, к стене, Харли до дрожи хочет, чтобы он вернул ее, но… Дверь закрывается за спиной, несколько лестничных пролетов вдруг оказываются слишком короткими, и Харли, как ни старайся, совсем не слышит шагов, не слышит вообще ничего, кроме голоса, кроме обольстительного сопрано женщины без лица.

«Глупый, глупый Арлекин…»

      Небо над Готэмом снова чернеет, будто завешенное грязными тряпками, а Харли не смотрит под ноги, пытаясь разглядеть звезды. Но мрак пробивают только отвратительные, кислотно-неоновые столбы, и Харли вдруг осознает, что высокие, острые шпильки до тошноты ей надоели. Королева снимает дорогие туфли прямо посреди проспекта и, закинув их в ближайшую подворотню , продолжает шагать босиком, чувствуя, как маленькие ступни нещадно сводит от холода и промозглой февральской сырости. И, пожалуй, было бы намного проще, если бы Харли хоть на сотую долю гребаного процента испытывала жалость к самой себе, было бы проще, если бы Харли хоть на миллионную долю ненавидела Джокера, но… Проще совсем не было, проще вообще не бывает. Ведь Харли Квинн никогда не смела себя жалеть и никогда не могла заставить себя ненавидеть мистера Джея.       На крыше небоскреба Готэм-сити безумно холодно, и это совсем не тот холод, который так отчаянно любит Харли. Этот холод – всего лишь порывистый ветер. Он проходит насквозь, ни на секунду не задерживаясь в ней, вовсе не задевая сердце. Еще будучи подростком, Харли Квинн, как и все детишки ее возраста, мучила себя вопросами о смерти. О чем она будет думать перед тем, как умрет? О родителях, семье, лица которых уже слишком давно бесследно исчезли из ее памяти? О недостигнутых целях, стремлениях, карьере и светлом будущем, которое так и не наступит? О собственных детях, о белом домике с зеленым газоном, о пушистой трехцветной кошке и о заботливом, внимательном муже, что носил бы ее на руках? Она думала о том, будет ли ей страшно перед смертью, будет ли ей больно, будут ли те, кто станет скорбеть по ней, а в итоге… Все, о чем она жалела сейчас – утраченная возможность побыть с ее Пудингом еще хотя бы день, час, минуту, все, чего она боялась – тишина, в которой она больше не услышит ни шепота, ни истеричного смеха, ни обезумевших криков. Не было ни страха перед неизвестностью, ни, тем более, страха перед болью, не было ничего, кроме жуткого нежелания верить, что это конец. Харли подходит ближе к краю, встает на низкий парапет, но не смотрит вниз, ведь там нет ничего интересного, ничего важного, только мрак и неон. Игрушка надоела. Тяжелый занавес с грохотом упал на окровавленную сцену, и разукрашенная, поломанная кукла перестала танцевать, падая замертво. Харли делает шаг и бетон тут же исчезает из-под ног, но…

На секунду. Всего на секунду.

- Глупый, глупый Арлекин… - Хрипловатый голос заставляет ее дрожать, трястись, будто в агонии, и Харли кажется, что мистер Джей тоже дрожит. - Пудинг! – Харли, даже не пытаясь сдержать безумные рыдания, обхватывает Джокера руками и ногами, повалив на холодную крышу. И Джокер так же хрипло, истерично, но приглушенно смеется, касаясь разбитыми костяшками скулы Харли. - Где твои туфли, Тыковка? – Интересуется, будто совсем ничего не произошло и этот вопрос – самый важный из всех существующих, а Харли, всхлипывая, как глупый ребенок, не может сдержать безумный смех, наклоняясь и целуя Джокера в губы.       Слишком требовательно, непозволительно нагло, но до головокружения желанно.И теперь Харли Квинн снова, еще сильнее любит чертово головокружение.