Серые сны

"In my restless dreams... I see that town". Silent Hill 2

Поначалу ему казалось, что все в порядке, и набережную в Доках всего лишь окутал густой прохладный туман. Даже холодный - подобный воздух слегка покусывает щеки и руки морозом. Вокруг было чудовищно тихо. Он имел в виду, что не слышит даже привычного убаюкивающего плеска моря, хоть и чувствует его солоновато-горький запах, но это не насторожило его, потому что он всего лишь возвращался домой. Что до тумана... туман каждый сезон опускается на Невервинтер, потому что море и река здесь слишком теплы для севера. Он ничего не заподозрил. До тех пор, пока ключ в его кармане не подошел к двери дома. До тех пор, пока он, пройдя по улице к югу, не обнаружил на месте городских ворот уходящую в серую пыльную даль пропасть, и еще одну - на месте Дельфиньего моста. Там, где должна была находиться река, не было ничего. И ни одной живой души рядом. Он должен был чувствовать... что? Печаль? Ужас? Ярость? Панику? Но здесь все чувства замерзали и уходили, улетали вместе с пеплом, пока что оставляя лишь разум. И это было еще одной болью и проклятием, хотя он догадывался, что настоящая мука придет вместе с осознанием. Он искал людей, но нашел лишь трупы. Они стояли вдоль улицы: пленники в клетках, погибшие в страшных муках. Сожженные, разрубленные на части, задушенные и истекшие кровью. Клетки походили на камеры для самых отъявленных преступников. На дверях висели замки. С ржавых подмерзших решеток свисали длинные, потрепанные алые ленты. Это напоминало чудовищный, гротескно-нелепый набор кукол. В подарок. Здесь было все так же холодно - так, что дыхание вырывалось паром изо рта. Он видел лица убитых. На желтовато-белой коже проступали черные, алые и лиловые вены. Иней сковал лица мертвецов, и кровь на краях ран, на месте отрубленных голов, пальцев, рук и ног, застыла до густой черноты. Он узнавал их. Каждый ребенок, мужчина и женщина, которые когда-либо говорили ему слова благодарности за спасенную жизнь и помощь, не требовавшую взаимности. Пустые глазницы, полные засохшей крови, с упреком наблюдали за ним. Он захотел уйти, но отсюда не вело ни одной дороги, и земля за стенами города - тот ее клочок, что еще остался, был полон обгоревших орочьих и людских трупов. Здесь воняло гарью и паленым мясом, в небо взвивался черный дым, а сыпались с него графитово-серые, похожие на ошметки бумаги, пластинки пепла, и пепельная пыль. Убитые чумой и... кто? Черные перекрученные фигуры лежали в глубоких рвах так, словно часть из них была еще жива, когда пламя лизало их кожу, обугливая тела до костей и мяса. Слишком большая часть. Слишком много. Их были сотни или тысячи, и он не мог сосчитать их всех. Ветер доносил странные отзвуки, в которых он определил дикие, почти звериные вопли боли, на которые человеческое горло способно лишь в самых страшных кошмарах, только спустя несколько минут. Эти крики заставили его вернуться в город. Ему не хотелось встречаться с тысячью кричащей в тумане душ. Тогда-то липкие, когтистые лапы страха забрались к нему внутрь. Легкое головокружение. Дрожь в руках. Осознание реальности. Запах и звук. Холод и боль. Когда он надавил ногтем на кожу, он ощутил это. Маслянистый привкус на губах от густого едкого дыма, который не желал выветриваться. А еще он не мог вспомнить, как он сюда попал. Еще одна улица. Набережная. Небрежно нарисованные мелом кресты на домах – в спешке, в страхе – выглядели старыми и побитыми дождем, но он мог поклясться, что раньше их не было. Так метили здания, в которых побывала Воющая Смерть. Он почувствовал гнилостный запах разложения, гноя и крови, и поспешил убраться, пока из подвалов и темных закоулков, дверей и окон не вышли они. Их он уже слышал. Шуршание и шаги, скрежет когтей и шепот, плач и стоны боли, зовущие и разрывающие душу на куски мольбы о помощи. Они знали его как он - самого себя, и даже лучше. Он понятия не имел, кто наслал на него их. Ему было нужно выбираться отсюда. Хотя бы понять, как он попал сюда. Это было простым и логичным, ведь не всегда ли выход находится почти там же, где вход? Пока он шел в храм. Туда, где он должен был находиться. Ведь если он и сможет где-то найти убежище, то только там. Шорохи. Шаги на мостовой. Скрежет. Не стоит ему слушать. Не стоит обращать внимание. Они в любом случае попытаются обмануть его. Подспудно он понимал, что все еще только начинается, и через несколько минут они начнут гоняться за ним, попытаются загнать его в угол, как крысу, которую сажают в клетку, раскаляют прутья, и заставляют проедать себе путь на свободу сквозь внутренности обреченного. При нем был меч, но что такое меч, когда железо разъедает кислота? Набережная растянулась до бесконечности. Пластинки и комки пепла, окрасившие серым волосы и одежду, падали на него – и прятали плотным густым туманом дома впереди и сзади. Ничего, кроме набережной, шагов и шорохов, которые становились все громче. Почему-то брусчатка под его ногами была мягкой, проваливалась, как грязь, как трясина, и чем быстрее он шел, тем сильнее вязли его ноги в том, что можно было назвать камнем. Нелепого серо-багрового силуэта, который был уже в нескольких метрах за его спиной, и переваливался при ходьбе, как искалеченный, мучимый болью человек, он еще не видел. Железные когти. Ржавые крючья. Монотонный вой труб, где-то словно в прошлой жизни означавший, что Лускан идет на очередной приступ, пытаясь уже в который раз обрушить измученные стены города, застал его слишком далеко от храма. Тьма опускалась вокруг него, как и должна была. Реальность исчезала и тлела, проваливалась и истончалась, сгорала, как бумага, шурша и раскалываясь, оставляя за собой ржавый, окровавленный, пытаемый всеми муками ада остов мира, где было место любым кошмарам и боли, что скрывал за собой его снежно-серый, пепельный фасад. Он был еще не в аду, но где-то очень близко. Но его ноги больше не проваливались в камень. Они наконец-то вышли из клеток и домов, сползли с крыш и покинули рвы. Его чудовища. Он видел их силуэты – те, против которых не поможет меч, не спасут доспехи, потому что и то, и другое рассыплется трухой от их плевков, касаний и крови. Они сжимали вокруг него плотное полукольцо – черные обожженные силуэты, истощенные голодом фигуры, истекающие сукровицей и гноем чумные, расчлененные на куски люди, чьи отрубленные руки, ноги и головы держал каркас из железных цепей и оков, мучая их плоть еще больше. Будь он там, он бы просто изгнал их, заставил рассыпаться в пыль и пепел, и развеял по ветру над совсем другим, пронзительно-синим морем. Но бога, способного своей силой помочь ему, здесь не было, и он уже знал, что даже найди он молитвенник – его страницы будут чисты, как снег или сгорят прямо в руках. Он знал эти молитвы без того наизусть, но едва он попытался их произнести, его язык перестал слушаться, и из горла вырвался только кашель и хрип. Его словно забили пеплом. Пеплом и кровью. - Нет… Это он смог произнести, но и сейчас его голос звучал как тихий шепот. Во рту чувствовался солено-медный привкус. Его губы были мокрыми. Чудовища заплакали и протянули к нему руки. Это был режущий уши скорбный вопль, способный вывернуть тебя наизнанку. Так кричали дети, которых сжигают заживо. Так рыдали женщины, у которых пытали на их глазах мужей. Так плакали старики, когда видели, как их молодые сыновья и дочери ползли к кострам, обезумевшие, умолявшие о любой, даже самой мучительной смерти, но лишь бы здесь и сейчас. Он не помнил, сколько прятался и убегал от них. Четверть часа? Час? День? За клетками и решетками, ящиками и дверями, под лестницами и в углах, чувствуя за спиной тьму, из которой могли протянуться такие же лапы и утащить его внутрь. Он убил нескольких, и лишился меча. Меч рассыпался в прах на третьем ударе. Железные когти. Ржавые крючья. Его рука была повреждена ударом одной из тварей. Наплечник превратился в труху, и ему казалось, что плечо распорото до кости. Будь все проклято, но правое. Его ведущая в бою и письме, более сильная и умелая рука. Он пытался найти в этом аду потерянный храм. Кажется, его ранили еще раз, но что именно, кто именно и где – он даже не видел. Оно выползло из темноты, ухватило его за ногу, и убралось назад, когда он вырвался. Когда он добрался до храма – или того, что им когда-то было – он потерял достаточно крови. Внутри оказалось тихо и почти темно, не считая свечей. Это оказался призрачный, дрожащий свет, выхвативший из мрака несколько потрепанных темно-синих знамен, казавшихся густо-кровавыми в этом освещении. И здесь, слава Тиру, не слышалось ни шагов, ни шепота. Он не видел крови, железа и ржавчины. Разве что ковер пол ногами был чем-то пропитан, блестел и влажно хлюпал. Он не знал, куда идти, кроме комнаты, где должен был стоять алтарь. Он верил, что хоть что-то в этом месте обязано остаться нетронутым. Оно и осталось. Тусклое и холодное, но не оскверненное кровью. Его здесь ждали. В двух шагах от выхода и ответов. У него были те же черты лица. Бледное, лживое, уродливое отражение с омерзительным узором чернеющих вен на щеках и скулах, и алыми, полными лопнувших сосудов, белками глаз. С окровавленными от локтей до кончиков пальцев, влажно блестевшими руками. - Здравствуй, - оно склонило голову слегка набок, подражая его голосу. Он был таким же мягким. Низким. Тихим. Жаль, что меч рассыпался в прах на третьем ударе. Он бы ушел, но дверь за его спиной превратилась в глухую стену, по которой стекала липкая, начинающая застывать, кровь. Оно всего лишь подошло к нему и почти осторожно взяло за руки, но прикосновение обожгло запястья и ладони хуже огня и кислоты. Он кричал от боли, чувствуя, что не может вырваться, и как плавится заживо его плоть. После этого осталась лишь тьма. Утро в Крепости-на-Перекрестке было обычным. Прохладное, предвещавшее скорое наступление зимы, с бледным розово-голубым небом. Солнце золотило башни. Вился дымок над чашкой чая. Прыгали и щебетали синицы на ветвях деревьев. Почти приманивала отдохнуть теплая, еще не собранная, постель. Катриона, когда он спустился на плац, к солдатам, посмотрела на него с легким сомнением и обеспокоенностью, спросив вполголоса: - С тобой все в порядке? Выглядишь устало. Он только махнул рукой. - Все в порядке. Слегка... бессонная ночь. Он не мог ей сказать, что потратил два часа и несколько склянок сильнейших зелий, чтобы который раз превратить кровавое месиво, которое представляли собой его ладони, в подобие живых человеческих рук, а затем зашить разорванное железными когтями плечо.